Публикации в СМИ
Журнал "Россия XXI"
Альманах "Школа Целостного Анализа"
Видеосюжеты
Стенограммы суда времени
Суть времени


Исторический процесс
Смысл игры

Суть времени. Суть времени - 35

Суть времени - 35 from ECC TV .

 

Скачать файл.avi (avi - 361.55 МБ)
Звуковая дорожка, файл.mp3 (mp3 - 35.20 Мб)
Версия для мобильных устройств, файл.3gp (3gp - 73.06 МБ)


 «Суть времени – 35»

Когда мне говорят, что рассуждения о тёмной материи и тёмной энергии слишком сильно оторваны от социальной теории и, уж тем более, от психологии или антропологии, и что для того, чтобы этот разрыв преодолеть, я должен детальнее рассказать о том, что такое тёмная энергия и тёмная материя, я заверяю тех, кто справедливо мне на это указывает, что всё это будет сделано. Обязательно будет сделано. Обязательно мы разберёмся в следующем цикле новой передачи со всем, что связано с этими понятиями. Мы постараемся разобраться с этим максимально детально, если кого-то интересует детальность, и со всеми возможными ссылками, с возможностью тех, кто это всё слушает и смотрит, самостоятельно куда-нибудь залезть и ещё чего-нибудь начитаться. Всё это будет обязательно сделано.

Просто сейчас начать это делать – это значит уйти в абстракцию. Совсем уйти в неё, отказавшись от того главного, что всё-таки являет собой нерв подобного рода занятий, то есть от политики.

Другая крайность – это начать заниматься только текущими вопросами, погрузиться в них целиком, пытаться так или иначе ответить себе на вопрос, в чём смысл этих событий, кто там что опять сооружает… Время от времени, когда речь идёт об очень крупных событиях текущей политики, я это делаю в спецвыпусках. Но, согласитесь, что делать это всё время – это значит уже совсем оставить всех на голодном теоретическом пайке.

Политическая злоба дня – это один круг, а теория – другой круг. И в этом цикле передач обязательно должно присутствовать что-то, что объединяет два эти круга. Это пересечение, как говорят в теории множеств. 

Это пересечение множеств М1 и М2 (из которых М1 – это множество теоретических построений, а М2 – это множество практической политики) обязательно должно быть.

Что-то здесь, в этих множествах, должно находиться в центре. И начиная каждую из передач, мы должны эту точку нащупать ещё и ещё раз. Мы должны надавить на неё, как на больной нерв современности, – и после этого можно дальше двигаться в теоретическую сторону, не опасаясь оказаться в той самой «башне из слоновой кости», которая, как никогда, имеет мало отношения к тому, что нам всем нужно.

Где же эта точка? В очередной раз её нащупывая перед тем, как начать эту передачу, я сам для себя вдруг остро осознал, что она определяется словом ТУПИК. Всё, что мы обсуждаем в теоретической области или в области практической политики, так или иначе связано с этим простым и неумолимым словом.

Мы находимся в тупике. И рано или поздно наличие этого тупика признают все. Вот моя задача состоит в том, чтобы ускорить момент, когда все: элита, власть, оппозиция, широкие слои общества, контрэлита, радикальные [элементы], - все, все всерьёз признают и переживут тот факт, что тупик подкрался незаметно.

Точнее, мы двадцать лет говорили о том, что никуда, кроме как в тупик, не может всё это привести. «Только в тупик, - говорили мы, - только в тупик идём».

Всё говорили: «Да ладно, какой там тупик… Оклемаемся. Не такое бывало в нашей жизни. Не из таких ситуаций выходили. Вот уже началось вставание с колен…» И так далее.

Тупик… смотрит на нас с биржевых сводок.

Тупик смотрит на нас с экранов телевидения.

Тупик смотрит на нас с экранов кинотеатров.

Тупик смотрит на нас со страниц книг и газет.

Тупик. Тупик. Тупик.

И это становится уже не уделом отдельных высоколобых мыслителей, не наветами каких-нибудь оппозиционеров-клеветников – это начинают понимать все.

Тупик геополитический.

Тупик экономический.

Тупик внутриполитический.

Тупик идеологический.

Тупик исторический.

Тупик метафизический.

Мы в тупике.

Только идея, которая, распространяясь откуда-нибудь (ну, в том числе и из этой комнаты), в итоге проникает в каждую пору общественного тела, становится мыслефактом, а для каждого из тех, кто живёт рядом с нами, думает по-другому, нежели мы или почти что не думает вообще, а как-то пытается бить лапами и выживать, - только такая идея, которая превращается в осознанный мыслефакт, только такая идея в итоге может что-то изменить в жизни.

Наши разговоры о тёмной материи и тёмной энергии – это наши разговоры о тёмной материи и тёмной энергии.

Наши разговоры о превращённых формах – это наши разговоры о превращённых формах. А факт этого самого тупика – это общественный факт. Это та мысль, которая, став фактом, залезла в мозг каждого или почти каждого члена нашего общества. Неважно при этом, какой уровень благополучия у этого члена общества. Даже в мозг очень, очень и очень благополучных людей эта идея тупика залезла и стала там жить, как самостоятельное тонкое тело. Она там шевелится, разрастается, производит что-то, роет свои коридоры.

Не тот ли это крот истории, о котором так любили говорить марксисты? Не он ли роет там, в каждом отдельном сознании, свой лабиринт? Впрочем, неважно, как именно мы это назовём. Это то, что носится в воздухе. Это то, что возбуждает, беспокоит, порождает какое-то новое качество социальной жизни, собирает людей вместе, перемещает их по различным площадкам, где обсуждается повестка дня, в поисках выхода.

Мы ещё не приблизились к состоянию, когда этот тупик поглощает мозг каждого из живущих в стране. Мы ещё на пороге этого будущего состояния умов. Но мы уже именно на пороге.

И каждый из нас в большей или меньшей степени на это работал. Мы хотели, чтобы общество признало факт тупика, чтобы оно перестало отмахиваться от этой идеи тупика, потому что, только признав этот факт, оно может начать искать выход. А до того, как факт этот будет признан, разговор о выходе бессмысленен. Потому что выход из чего? – Из тупика. Если его нет, зачем из него выходить?

С момента, когда идея тупика поселится в каждый мозг, и там начнут происходить все соответствующие процессы, возникнет очень много вопросов…

Кто привёл в тупик?

Каково содержание тупика?

Как выйти из тупика? То есть, какая технология обеспечит этот выход…

Кто выведет из тупика? То есть какой субъект обеспечит этот выход… Потому что технология технологией, как я много раз говорил, а если нет субъекта, который применяет эту технологию или субъект неадекватен технологии, то результат будет нулевой.

Поэтому вопросы «что делать?» и «кто виноват?» - это только часть тех вопросов, которые стоят на повестке дня. Вопрос ещё заключается в том, «кто» будет это «что» делать? Обратите внимание, что у нас почему-то всегда вопрос «что делать?» соединялся с вопросом «кто виноват?». Асимметрия, да? А «кто» будет делать это «что»? – Этот вопрос никогда не возникал, всегда считалось, что этот «кто» появится автоматически. Но сейчас проблема создания субъекта намного важнее того, какие технологии этот субъект будет применять. Потому что если нет субъекта, то пиши пропало.

Дальше. Почему пришли в тупик? Вопрос ведь не только в том, кто привёл. Что привело туда? Это ведь тоже важно. Что виновато? Как когда-то говорил Григорий Мелихов в «Тихом Доне»: «Не я виноват, жизня виноватит». И потом говорил, что «я так думаю, что неверно жизнь устроена, и, может, я сам в этом виноватый». Цитирую по памяти, прошу прощения, если не вполне точно, но суть выражаю на 100%.

Вот эта идея тупика имеет уже макросоциальное значение. Наши разговоры о тёмной материи, тёмной энергии – это [аналог] разговоров в марксистских кружках начала 20-го века, когда пытались обсудить Маркса и понять, может ли Маркс быть теоретиком, который подскажет, как именно надо выходить из тупика. Но тупик ощущался в российском обществе как некая несомненность.

Выход из тупика могли искать марксисты, экзистенциалисты, почвенники, западники, либералы, консерваторы… Но факт тупика уже смотрел на каждого со страниц газет, и было понятно, что всё – приехали…

Представьте себе, что не сегодня, а через 5-6 месяцев, 8 месяцев (не через пять лет, а ещё в следующем году!) мы вдруг перешагнём порог, и все скажут, включая крайних апологетов действительности: «Ну, конечно же, тупик. Мы все понимаем, что тупик. Ну, кто ж не понимает? Подумаешь! Кургинян ломится в открытую дверь…»

И тогда наши радикальные либералы или, как я их называю, либероиды, скажут: «Так всё Сталин виноват, что мы в тупике».

А кто-то другой скажет: «Так это русская скверна – русский дух виноват – этот он нас волок через тысячелетия от одного несчастья к другому. Надо от него избавляться».

А кто-то скажет ещё что-то…

Вот в этот момент мы твёрдо должны понимать, что говорим по этому поводу мы. И почему то, что говорим мы, убедительнее всех этих бредней по поводу скверности русского духа, а также всего остального.

И ради того, чтобы завтра ответы были точными – не скажу простыми, потому что есть простота, которая хуже воровства, а точными – ради этого сегодня стоит обсуждать самые-самые сложные проблемы. В том числе и проблему соответствия между тёмной энергией и тёмной материей – и социальными теориями.

Вопрос об этом соотношении поднят не мной, и я вообще стараюсь, чтобы, по крайней мере, в этом цикле передач не было вопросов, про которые я бы сказал: «Вот, знаете, вчера мне это приснилось…» или «Я работал пять лет и сделал некое открытие». Возможно, что и нужна совсем-совсем новая теория развития. Такая теория развития, которая не адресовалась бы на каждом шагу к Марксу, Веберу, кому-то ещё, а просто оперировала бы фактами и моделями. И всё. Но разговор сегодня на языке этой теории очень сильно сдвинет нас всех в очень определённую, всем понятную сторону:

- У нас своя теория, и всё своё! И только мы знаем истину – у нас есть абсолютное на неё право! Внимайте же все!

Это неправильно было бы - и сейчас неправильно, да и в дальнейшем – выдвигаться в эту сторону. Как бы эта сторона ни называлась: окончательная маргинализация или как-либо ещё.

Гораздо важнее оказаться на стыке определённых теоретических построений, подкреплённых и великими именами (что очень немаловажно), и очень серьёзными, фундированными идеями, - это всё для нас сейчас весьма и весьма существенно.

Итак. По любому поводу я хотел бы ссылаться на авторитеты. На очень разные, и совершенно не обязательно, что я с каждым из этих авторитетов во всём согласен. Всё это может происходить вполне корректным с научной точки зрения образом, когда вот до сих пор ты согласен с авторитетом, а достаточно перешагнуть какую-то грань, и ты с ним категорически не согласен. Почему нет? Так может быть.

В данном случае я говорю о Крейне Бринтоне – Кларенсе Крейне Бринтоне – очень крупном, чтобы не сказать больше, американском историке и философе, одном из крупнейших специалистов по истории культуры, профессоре Гарвардского университета, президенте Американской исторической ассоциации, председателе Гарвардского общества стипендиатов, общества французских исторических исследователей и так далее. Авторе выдающихся трудов, в том числе, фундаментальной монографии «Современная цивилизация. История пяти последних столетий», такого тоже очень важного исторического труда «Анатомия революции» и ещё одного труда «Идеи и люди. История западной мысли».

Вот этот Крейн Бринтон в своей книге «Идеи и люди» как раз и говорит о том, какова роль физических теорий в построении модели мира и мировоззрения. Настаивая на новой парадигме модерна или, как он говорит – Просвещения (что, с моей точки зрения, сужает понятие, потому что модерн шире, чем Просвещение, но неважно), настаивая на том, что эта новая парадигма была связана именно с физикой, и уже из физики перетекала в социологию, Бринтон пишет следующее:

«При переходе к восемнадцатому веку интеллектуальный историк сталкивается с трудностью, общей для всех историков последних столетий: он обременен материалом. Можно составить исчерпывающий список средневековых мыслителей; и добросовестный гуманитарный ученый может изучить, или по крайней мере прочесть, всё дошедшее до нас из греческой и римской письменности. Но после изобретения книгопечатания, при обилии всевозможных авторов, каких только может содержать общество, лучше использующее свою материальную среду, масса сочинений во всех областях становится слишком большой для отдельного исследователя, или даже для любой организованной группы исследователей.

Возможно, Средние века были так же разнообразны в своем мышлении, как наше время. Но мы должны довольствоваться тем, что у нас есть, – а это, право же, крохотная доля одиннадцати с лишним миллионов книг и брошюр, опубликованных после 1700 года и хранящихся в Библиотеке Конгресса.

Следовательно, наши обобщения должны основываться на небольшой выборке из этого огромного количества информации. Мы не сможем даже уделить так много внимания, как прежде, великим плодотворным умам, так как нам придется сосредоточиться на идеях, действующих в безымянных человеческих массах. Мы можем лишь посоветовать читателю самому обратиться к работам людей, сделавших последние вклады в наше интеллектуальное наследие и придавших нашей западной культуре ее нынешнюю форму, – или, как может сказать какой-нибудь пессимист, ее нынешнюю бесформенность.

Мы намеренно выразим здесь новое мировоззрение Просвещения в его крайней форме, в которой его определенно не разделяли самые знаменитые его представители – такие как Локк, Вольтер, Руссо или Кант. Это вера в то, чтовсе люди могут достигнуть здесь, на земле, состояния совершенства, какое до того считалось на Западе возможным лишь для христианина в состоянии благодати, да и то лишь после смерти. Молодой французский революционер Сен-Жюст сформулировал это перед Конвентом с обманчивой простотой: le bonheure est une id?e neuve en Europe – «счастье – новая идея в Европе». Другой француз, Кондорсе, довел это до еще большей крайности: он наметил даже доктрину «естественного спасения», обещавшую индивиду бессмертную жизнь во плоти здесь, на земле.

Такую возможность совершенствования человеческого рода христианство никогда не обещало за две тысячи лет его господства, не обещали и предшествовавшие тысячелетия язычества.

(Здесь Крейн Бринтон обращает внимание на то, что как это было тогда ошеломляюще необычно. Никто никогда ничего такого не обещал. И вдруг пришли люди и сказали: «Мы вам говорим: «Вы это здесь получите на земле. Скоро. Вот она – наша новая весть.» - С. К.)

Такую возможность совершенствования человеческого рода христианство никогда не обещало за две тысячи лет его господства, не обещали и предшествовавшие тысячелетия язычества. Если она могла быть высказана в восемнадцатом столетии, то должно было произойти нечто новое – некоторое изобретение или открытие. Это новое лучше всего резюмировано в трудах двух англичан конца семнадцатого века, Ньютона и Локка, сосредоточивших в себе всю подготовительную работу первых столетий Нового времени (или модерна, или модернити – С.К.) Труды Ньютона, в особенности его усовершенствование математического анализа, его великая математическая теория вращения планет и закон тяготения, как казалось современникам, могли объяснить все явления природы, или во всяком случае показать, как их можно объяснить – в том числе, человеческое поведение. (Отсюда тянется нитка от трудов Ньютона к социальной теории. Ньютон сказал, что всё можно объяснить определённым образом. Всё.

«Я объяснил нечто» - сказал Ньютон, - пусть другие объясняют другое»

И Локк ответил Ньютону: «Да, ты объяснил это, а я объясню так же, как ты, социальную жизнь».

Итак, возникла связь между некой физической картиной мира и социальной теорией. Ньютон создал физическую картину мира. Локк протянул модель Ньютона в социальную теорию.

А дальше уже в основном французы: Вольтер, Дидро, д`Аламбер и другие, - пропагандировали то, что создали Ньютон и Локк. Они стали распространять эти идеи, придавать этим идеям ёмкие, жгущие сердца формы, насыщать этими идеями умы всей читающей публики – её было тогда не так много. И довольно быстро идеи эти охватили массу читающей публики – ту самую массу, которая осуществляла Великую французскую революцию, другие крупнейшие трансформации 19-го века. Речь шла о том, что эти идеи стали господствовать в умах. Они поселились там и стали там работать.

Но приводным механизмом ко всему этому стала теория Ньютона.

Если на самом деле мир настолько неумолим, если он в такой степени подчинён законам гравитации, законам механики; если всё можно вычислить; если вдруг оказывается, что всё то, что казалось таким хаотичным и разнородным, сводится к таким простейшим, кристаллическим формулам, то так же всё должно произойти и в обществе, так же всё должно произойти в психологии, так должно произойти везде. «Социальная физика», - говорили люди той эпохи, создавая общественную теорию.

В конце концов, дело дошло до того, что и в психологии есть тоже физика. Всё есть физика в некотором обобщённом смысле слова, ибо всё подчиняется примерно одинаковым в своей неумолимости, ёмкости, кристалличности законам. Всё может быть выведено из некоего общего принципа.

Итак, огромное значение имеет этот первовзрыв, осуществлённый Ньютоном. По отношению к этому первому первовзрыву всё остальное вторично: Локк, Вольтер, Дидро, д`Аламбер, Руссо, деление на одни школы и другие, - всё вторично. Сначала вот это всё вот так взорвалось, а потом всё стало принимать на себя энергию этого взрыва и порождать различные множественные теоретические миры. А потом эти, будучи однородными по той энергии, которая породила эти миры, по силе этого творческого первовзрыва, эти миры стали собираться в концепцию в умах, и породили некий мир, который назывался миром модерна.

Когда я говорю о тёмной материи и тёмной энергии, то я не утверждаю, что на сегодняшний день всё это оформилось в такую же кристаллическую, ёмкую, завершённую конструкцию, каковой для своего времени была ньютоновская конструкция. Я только утверждаю, что на горизонте замаячило нечто подобное. Я всё, что хочу этим сказать, только одно, - что я могу уловить, кто из людей сегодня понимает что-то в этих находящихся на горизонте великих, новых открытиях, которые способны изменить картину мира, а кто на эту тему болтает. И когда я с людьми, совершенно разными по своей идеологии или абсолютно чуждыми идеологии, разговариваю, и все они мне говорят: «Да-да, вот это всё не теория хаоса, не синергетика, не это всё, - это вот это, оно маячит на горизонте, оно создаст новую картину мира». И если один из этих людей, скажем так, тяготеет к либерализму, другой – к консервативным вещам, третий – просоветски настроен, а четвёртому всё это абсолютно безразлично, - если они все говорят одно и то же, то у меня возникает гипотеза, согласно которой именно эта новизна маячит на горизонте. Это не моя гипотеза, это гипотеза, которая для меня является результатом подробных разговоров и обсуждений с людьми, которым я верю, и которые к политике никакого отношения не имеют. Они физикой заняты, математикой, теорией систем и занимаются ею по 18 часов в день, ни на что другое не отвлекаясь.

Итак, я говорю: если это так, если они правы (а у меня есть интуиция этой правоты), и если опять-таки господин Бринтон прав, и первовзрыв, меняющий картину мира, исходит из естественных наук и потом распространяется по всем другим сферам: в сфере социальной теории, психологии и так далее, - то вполне может быть, что новый первовзрыв, создающий уже не картину модерна, а совсем другую картину мира, сейчас назревает в том, что касается тёмной энергии и тёмной материи.

Но он лишь назревает. Это всё ещё не взорвалось в полную мощь. Оно ещё лишь накапливает свою интеллектуальную, духовную энергию. Когда оно взорвётся всей серией новых открытий и всего остального, тогда, наверное, картина мира изменится в эту сторону.

Меня, не скрою, впечатляет то, что я стал писать это в книге «Исав и Иаков. Судьба развития в России и мире» до того, как эти все вещи стали уже стали обсуждаться, ну, скажем так, в узких, но компетентных научных кругах. Причём в таких кругах, которые не погрязли в формулах, а ещё и способны свои занятия формулами сочетать с какими-то размышлениями о мировоззренческой революции, «о новой парадигме», как сказали бы теоретики науки, способной изменить мир, мировые модели, мировой мировоззрение, - всё в мире перетряхнуть.

Ещё больше меня впечатляет то, что ещё нет никакой завершённой теории, лишь нечто маячит на горизонте, но уже очень большое внимание ко всему этому проявляют мировые средства массовой информации, создатели разного рода художественных произведений, создатели фильмов и так далее, и тому подобное. Это стало очень востребовано. Очень быстро стало очень востребовано. И это тоже не может быть случайно.

Вот какие-то аргументы, которые говорят о том, что мы не строим на песке и не якшаемся с манекенами, а мы пытаемся угадать будущее.

Почему ни Бору с Гейзенбергом, ни Эйнштейну и его последователям не удалось создать этого интеллектуального взрыва, такого интеллектуального взрыва, который Бринтон, ещё раз повторю, описывает в случае с Ньютоном? Потому что и картина Эйнштейна (уж на 100%), и, в общем-то, картина Бора и Гейзенберга укладывались в ту же реальность, которая была описана Ньютоном. Они эту реальность существенно трансформировали. Но они не говорили о том, что реальность совсем-совсем другая.

Такое же устремление к единству принципа. Эйнштейн хотел всё вывести из принципа кривизны пространства и времени. В конечном итоге, проквантовать это пространство и время, создать, соединить общую теорию с теорией относительности или с геометродинамикой, как это называли последователи Эйнштейна – Уиллер и другие. Ну, можно же и так. И в этом нет ничего особенного. Это всё тот же универсум, это всё та же воля к единству принципа, из которого проистекает вся картина мира.

И такую же волю к единству принципа проявляли великие теоретики, которые переносили это единство принципа из физики в другие сферы: в социальную теорию (Маркс) и в психологию (Фрейд). И там, и там речь шла тоже о том, что можно вывести всё из некоего единого принципа. В философии это называется монизм. Я не буду подробно рассуждать на тему о том, насколько этот монизм был связан с монотеизмом в его еврейском проявлении, когда уже даже отошедшие о еврейской религиозности люди, великие теоретики, сохраняли эту тягу к соблюдению краеугольного монистического принципа. Я думаю, что в культурном смысле они были достаточно обусловлены чем-то подобным, хотя гении – всегда шире, чем те культурные принципы, на которых они базируются.

Но как бы то ни было, это было именно так – мир един, им управляет один принцип, и мы на основе этого принципа строим большую теорию.

Все три великих теоретика в конце жизни от этого отказывались. Дело не в том, что Эйнштейн не мог проквантовать пространство-время, и не мог вывести всё на свете из этих волн пространства-времени: длинных волн (гравитационных), средних волн (электромагнитных), коротких волн. Эйнштейн это всё бы мог сделать, а то, что не сделал он сам, сделали его последователи.

Дело заключается в том, что Эйнштейн в конце жизни признал тёмную энергию, тёмную материю, а это было не очередным нюансом в его теории, а абсолютно новым поворотом, фундаментальнейшей ревизией всего, что он делал на протяжении всей своей жизни.

Мы поговорим об этом отдельно – о том, как это связано с пресловутым лямбда-членом, который он ввёл для того, чтобы его общая теория работала, чтобы ОТО не разваливалась и действительно объясняла всё многообразие того опыта, который к тому моменту имелся. Но для меня намного важнее эта мировоззренческая внутренняя революция Эйнштейна. Да, есть что-то другое. И это другое приходится признать.

То же самое происходило с Фрейдом. Фрейд хотел всё вывести не из единства пространства-времени, и не из того, что все формы проявления чего бы то ни было в физике есть та или иная степень искривлённости этого пространства-времени (волны, порождаемые океаном этого пространства и времени) – Фрейд хотел вывести всё из Эроса, из принципа удовольствия.

«Всё есть трансформированные формы великого Эроса», - говорил он. И он признал Танатос. Это было для него столь же мировоззренчески катастрофично, как для Эйнштейна признание тёмной энергии и тёмной материи. Я говорю не о прямом признании, я говорю о введении в теорию постулатов, которые уже позволяли прийти именно к этому.

Эйнштейн ввёл новые постулаты, которые подвергали глубочайшему испытанию сам принцип монизма, который он исповедовал, и который, в конце концов, для него был ещё неким символом красоты мира – мир должен быть един, должен весь изводиться из чего-то одного, - тогда это так красиво, так правильно и так гармонично.

Эйнштейн подверг пересмотру эту великую идею гармонии. И Фрейд подверг пересмотру свою идею гармонии, признав Танатос.

Маркс подверг пересмотру свою великую монистическую, универсалистскую теорию в тот момент, когда заговорил о превращённых формах.

Итак, перед нами три ревизии. Катастрофические ревизии, осуществлённые тремя великими гениями: Эйнштейном, Марксом и Фрейдом. Они касались физического мира, социального мира и внутреннего мира человека. Три эти ревизии однотипны. В каждой из них речь идёт о том, что великая идея выведения всего из одного принципа – то есть, идея монизма – вдруг подвергается глубочайшему и небезболезненному для творца пересмотру.

Теперь следует понять, в какой степени не только катастрофичность пересмотра объединяет идеи, но их внутреннее содержание.

Что такое эта тёмная энергия?

Что такое эти превращённые формы?

И что такое Танатос?

Если окажется, что не только катастрофичность отказа от монизма объединяет рассмотренные нами три пересмотра, но и обнаружение какого-то сходного внутреннего содержания, если окажется, что это так, то речь идёт действительно о новой модели мира. Но так ли это?

Я не могу развёрнуто доказывать здесь, что это так. Это надо осуществлять на новом этапе нашей работы. Я лишь подчёркиваю, что в каком-то смысле и тёмная энергия, тёмная материя Эйнштейна (точнее, порождённые поправками Эйнштейна), и марксовские превращённые формы, и Танатос Фрейда, - это признание того, что в мире помимо чего-то, что формы создаёт и совершенствует, есть ещё что-то, что относится к формам совсем иначе.

Здесь к этим трём великим именам можно было бы добавить (тут уже вопрос не в имени) некую модель, связанную с энтропией – тепловой смертью вселенной, хаосом, стремлением мира к некоторому тепловому усреднению, - то есть всем, что связано со вторым законом термодинамики, который многие называют «законом смерти».

Если всё стремится к равновесию и лишь гигантским усилием можно избежать этого равновесия, создав неравновесную систему, и всё в итоге вернётся к этому равновесию, - значит, мира форм не будет, будут как-то равномерно распределённые атомы или элементарные частицы с очень низкой концентрацией. Но затем и эти микросистемы тоже начнут распадаться, и всё вернётся к какому-то первоначально равновесному состоянию, по отношению к которому нынешняя неравновесность есть патология.

Один из самых крупных и своеобразных советских марксистов Эвальд Ильенков, постоянно сверяя свои марксистские идеи, как это кому-то ни покажется странным, с музыкой Вагнера, грезил о том, что человечество, когда оно дойдёт до какого-то высшего уровня понимания своей космической миссии, осознает трагедию второго закона термодинамики до конца, - тогда оно на всём освоенном человечеством пространстве создаст мощнейшие взрывные устройства, приведёт их в синхронное действие, - возникнет новый Большой взрыв. То есть человечество собою согреет вселенную – и этим преодолеет фатальность второго закона термодинамики и смерти вселенной. И начнёт новую жизнь в акте такого жертвоприношения.

Грезя об этом, Ильенков накрывался одеялом, включал «Гибель богов» Вагнера и всё время слушал музыку, потому что ему казалось, что вот этим его идеям, которые он черпал (как он говорил) из марксизма, очень созвучна музыка Вагнера.

Человек он был очень талантливый, может быть, самый талантливый из тех, кто уже в этот период, в период позднего советского общества, развивал Маркса. Наверное, самым талантливым из тех, кто делал это в раннем периоде, является, конечно, Богданов – он крупнее по масштабу мысли, чем Ильенков. Но Ильенков – это очень крупная фигура.

Когда Лефевр – фигура, конечно, гораздо меньшего масштаба, чем Ильенков, - говорит о космическом субъекте или о чём-нибудь ещё, речь идёт об идеях примерно того же самого типа. Но к моменту, когда эти идеи стали так популярны (я вспоминал Леонида Андреева, его пьесу, в которой один герой говорит: «Надо идти вперёд, пока светит солнце. Оно погаснет, мы зажжём новое»), к моменту, когда эта завороженность умов у нас этим вторым законом термодинамики достигла максимума, вдруг оказалось, что второй закон термодинамики не так уж и действует.

По крайней мере, что для того, чтобы он действовал, нужен некий источник, который будет порождать эту энтропию. То есть помимо энтропии нужен некий энтропизатор. Нужен тот, кто сотворяет хаос.

Если есть субъект, непрерывно наращивающий организацию, то есть субъект, который непрерывно наращивает дезорганизацию. И эти два субъекта находятся в непрерывной борьбе.

Учёные стали проводить некую параллель между тёмной энергией, тёмной материей и вот этим актом энтропизации всего и вся – то есть между Эросом и Танатосом, между духом жизни и духом смерти. Тем самым оказалось, что смерть – не есть умаление жизни, а есть некая автономная целеполагающая система, которая привносит нечто в мир извне.

Вот такое представление о смерти, о хаосе как повреждении, порождаемом повредителем, - очень созвучно теории о тёмной материи и тёмной энергии. Потому что у сегодняшних теоретиков есть очень большой соблазн просто сказать, что это всё одно и то же и есть. Что то, что наблюдается как тёмная материя и тёмная материя, оно на самом деле и порождает хаос. И оно атакует мир форм, стремясь эти формы поглотить, истребить, разрушить. И что такой же атакой, интервенцией чего-то чужого и иного в мир социальных форм является превращение социальной формы – мутация социального организма.

Речь идёт о тех же самых мутациях. Источником мутагенеза является вот это «дарк» - тёмное начало, в котором нет ничего от вселенной, в которой формы образуются. Вот это «дарк» и осуществляет мутацию, разрушение, превращение, диссипацию, смерть.

Если поставить это всё в один ряд, то тогда окажется, что подобного рода теоретические построения, которые, я вновь подчёркиваю, являются лишь продвинутыми исследованиями, а не фактом современной теоретической классики, - будут очень созвучны древним религиозным представлениям.

С незапамятных времён существовали метафизики внутри религии. И здесь надо понять, что метафизика – это ядро религии, это не вся религия, если метафизика религиозная. Это её ядро. Религия шире, чем метафизика.

Существовало ядро в очень разных религиях, которое прятало внутри себя некую сокровенную тайну, согласно которой творец не всесилен – он лишь создаёт некий мир форм. Этот мир форм – есть некий остров в океане чего-то другого. Это другое называется «Иное» или «Абсолют». И что подлиным-то высочайшим субъектом является именно это «Иное» или «Абсолют», а вовсе не творец, который, как говорили гностики, «мелкий демиург, который создал злой мир».

Мы можем проследить влияние подобных, не очень афишируемых метафизик, во всех религиях: в православии, католицизме, - в любых ветвях христианства, хоть в протестантизме; в исламе. Да, в общем-то, и в религиях Востока: в индуизме, в буддизме, как это ни странно кому-то кажется, - там тоже всё это есть.

Вся эта религиозная метафизика держалась на так называемом принципе теодицеи – объяснении зла. Более графично назвать это оправданием зла. Но тут дело было даже не в оправдании, а именно в этом объяснении.

В этом смысле внутри каждой религии было три метафизики, если особенно речь идёт о монотеистических религиях, где всё создаёт Творец. Одна метафизика, которую можно назвать либеральной, гласила, что источником зла является свобода воли. То есть благость Бога, который, делая человека свободным, создаёт возможность его «уклонения ко злу». Эта метафизика в сознании людей прежних веков: 18-го, 17-го, 16-го, тем более ещё более ранних, занимала там 99% всей метафизической территории. Оставшийся 1% занимала гностическая метафизика, которая гласила, что дело не в том, что Богу нужно создать возможность для человека уклонения ко злу, и поэтому Он во благости Своей допускает зло. Она говорила: «Нет, просто сам этот бог – это жалкий демиург, который чего-то такое наковырял. А оно злое по своей сути. Злое именно потому, что он эти формы создал. (Это называется «вампиризм форм».) Он создал вампиров в виде этих форм. И они терзают мир, делают его несправедливым, жестоким и так далее».

Когда я говорю – 1%, я не вполне точен, потому что на самом деле надо было говорить – 0,99%. Потому что 0,01% занимал ещё один тип метафизики – по сути, почти симметричный гностическому. Согласно этой метафизике, существовавшей исторически, а не выдуманной в качестве какого-то новодела, в качестве фэнтези: «Да, творец создал некое ограниченное творение. Да, вокруг него есть предвечная тьма. Да, она грозит поглотить творение, но это не значит, что надо поклоняться предвечной тьме, Творец всё равно благ в том, что он это создал. Его мир – есть благой мир. Это своего рода остров, который надо охранять, и который всё время может быть сокрушён этими кипящими валами предвечной тьмы, которая бьёт в этот остров, как океан бьёт в скалы».

В 20-м веке, и только в 20-м веке, что-то случилось с оптимистической метафизикой, метафизикой, согласно которой зло – есть благо, ибо оно сотворено благим Творцом во имя свободы воли и свободы уклонения ко злу человека. Эта метафизика оказалась подорвана. И никто до конца не может сказать, как именно она была подорвана.

Называют это «теодицея после Освенцима». Вдруг оказалось, что зло может больше; что оно обладает собственной креативной силой; что говорить о том, что хозяином зла является всего лишь какой-то падший ангел, то есть тварь, вторичная по отношению к Богу, «обезьяна Господа Бога», что фактически Богом помыслено это зло, - что так говорить уже нельзя. То есть до сих пор большинство теологов так и говорит. Но просто в этом разговоре появились какие-то неуверенные, унылые обертона. Люди вроде продолжают это утверждать, и уже не верят в это.

И вот, когда схлынула эта теодицея свободы воли и соответствующая метафизика, которую мы можем назвать либеральной в каком-то особом смысле слова (подлинный либерализм всегда основан на культе свободы, здесь речь идёт о предельной свободе – свободе воли) – когда это всё схлынуло, вдруг оказалось, что метафизик-то две: гностическая и эта вторая, согласно которой мир благ, и творение носит благой характер, но оно постоянно атакуется какой-то могучей предвечной силой.

Теологи здесь всё время ссылаются на книгу «Бытия»: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездной». Знатоки древних языков и религиозных текстов утверждают, что «тьма над бездной» – это тьма предвечная, нетварная. Вот, есть некое нетварное, могучее начало, которое и сотрясает мир фундаментальным злом. Есть у этого зла хозяйка – это тьма предвечная.

Но, как говорит третья метафизика – не гностическая, а антигностическая, вся миссия человека и человечества в том, чтобы вместе с Творцом отстаивать остров блага от океана тьмы.

В этом смысле гностическую метафизику можно назвать чёрной, ибо она поклоняется этой тьме, как Абсолюту, Высшему и тому, что должно спасти от проявления.

А метафизику, которая отстаивает благое творение, признавая при этом, что оно – есть лишь остров, сокрушаемый волнами предвечной тьмы, надо назвать красной. Или хилиастической.

Вот эти две метафизики вдруг обнажились в 20-м веке на фоне какой-то уязвлённости сердца человеческого фактом масштабности зла, несводимости этого зла лишь к помыслу о свободе воли. Политически именно эти две метафизики, гностическая и хилиастическая, оформились в виде двух идеологем: фашизма и коммунизма. Оформившись же подобным образом, они столкнулись на полях России и на полях Второй мировой войны в целом в виде двух полярных, сосредоточенных, мобилизованных вер.

И если бы внутри коммунистической идеологии не было этой красной веры – хилиастической – то не сокрушила бы она «фашистскую силу тёмную». Она её потому и сокрушила, что была к этому метафизически предрасположена.

Мне скажут, что коммунизм является светским учением. И что в этом виде нельзя говорить о метафизике. А кто сказал, что светский человек лишён метафизики? Это, может быть, и есть самый фундаментальный вопрос современного мира. Обязательно ли светский человек является человеком, у которого нет метафизики?

Да, модерн предполагал, что именно таковым будет светский человек, хотя мы видим, что уже в основе того, что закладывалось в модерне, была какая-то сумасшедшая вера в счастье, разрывающая сердце Сен-Жюста и других.

Но ведь к этому всё не сводится. Имеем ли мы право говорить о светской метафизике? И имеем ли тогда возможность построить мост между метафизикой религиозной и метафизикой светской?

Мне кажется, что ровно в той степени, в какой во всех религиях существует хилиастический и гностический модусы именно как полярные антагонистические модусы, а не как что-то перетекающее друг в друга (не может перетечь друг в друга идея уничтожения царства форм и проявления в целом с тем, чтобы раствориться в великом Абсолюте – и идея Царства Божьего на Земле). Не могут эти две идеи никаким образом переплетаться друг с другом. Они есть полярные, крайние идеи. И только в качестве таковых их надо рассматривать.

Так вот, в такой же степени сегодня можно говорить и о светской метафизике. Потому что новая модель мира, в которой существует вот это «дарк», эта новая физическая модель, дополненная моделью превращённых форм и Танатоса, - вполне позволяет светскому человеку считать, что он является рыцарем развития.

Что развивается? Что есть развитие? – Усложнение форм, стремящихся от кварка к элементарной частице, от элементарной частицы к атому, от атома к молекуле, от молекулы к биологической клетке, от биологической клетки к разуму. И дальше.

Вот это явление всеобщего стремления к усложнению форм, этой воли к развитию, которую некоторые называют эмерджентностью, вот это стремление, оно по силе своей, по мощи своей носит вполне-таки парарелигиозный характер. Оно тоже грезит обо всём высшем. Это очень мощная, очень великая страсть.

И ей противостоит другая страсть. Если всё то, что проникнуто волей к развитию, волей к усложнению формы, волей «вперёд, вперёд, вперёд» - к восхождению по этим ступеням развития, и зажигает сердца одной страстью, – то воля к тому, чтобы этого не было, стремление к отрицанию высшего проявления этого восхождения истории, ненависть к истории, отвращение перед историей, ощущение истории как скверны, как порока, как отпадения – это ведь тоже очень мощная страсть.

Я уже говорил о том, что очень крупного консервативного философа Мигеля де Унамуно пригласили к себе для консервативной лекции фалангисты – это были радикалы внутри и без того достаточно экстремистского франкистского движения. И когда эти фалангисты приветствовали Унамуно своим знаменитым восклицанием «Да здравствует смерть!» (да простят мне, если я не правильно скажу по-испански: «Вив ля муэрте!»), - то Унамуно сказал, что, во-первых, в этом есть лингвистический парадокс, потому что нельзя говорить: «Вив ля муэрте!» - «Да здравствует!». Смерть не может здравствовать, ей это не свойственно. А во-вторых, он никогда не будет приветствовать волю к смерти.

Тогда фалангисты посадили его под домашний арест. Где он и сидел достаточно долго. Его не убили, ибо он был очень почитаем в качестве консерватора, но они поняли, что он чужой.

Вот Унамуно почувствовал себя чужим потому, что прозвучало восклицание: «Да здравствует смерть!» Когда многие говорят о фашистской свастике, то не обращают внимания на то, что это левосторонняя свастика, а не правосторонняя свастика, которая раскручивает спираль жизни. Это левосторонняя свастика, которая её скручивает. А это очень важно с точки зрения метафизики фашизма.

Итак, внутри этой эмерджентности и этой теории развития, и этого ощущения того, что у развития есть враг, и что этот враг обладает колоссальной мощностью, что это онтологический, метафизический враг, что это не заблуждение, не косность и не неправильная организация чего бы то ни было, а это фундаментальный, окончательный враг, с которым надо воевать вечно… Вот эта мобилизующая сила красной метафизики оказывается созвучна современным физическим теориям, теории превращения Маркса, теории Танатоса Фрейда, теории противодействия энтропии и второму закону термодинамики.

В конечном итоге тут речь идёт о новой науке – науке, потерявшей свою деидеологизированность, свою чисто гносеологическую невинность; науке, которая мыслит не только категорией истины (хотя она, конечно же, не перестаёт мыслить этой категорией), но науке, которая ещё мыслит и категорией спасения. У науки возникает высшая миссия.

И в этом смысле наука, сама меняя своё качество, превращается в парарелигию. Она оказывается в состоянии, при котором она может строить полноценный диалог с религией, ибо и внутри религии существует метафизическое ядро, и внутри такой науки тоже возникает светское метафизическое ядро. Оно возникает вместе с ощущением завораживающей силы тьмы и, одновременно, с ощущением своей ответственности за то, чтобы противостоять этой силе при всей её мощности, при всём её сокрушительном качестве.

Вот противостоять – и всё.

В своей книге «Исав и Иаков» я обращаю внимание на интуицию чего-то подобного и у Экзюпери в его «Ночном полёте», который, в сущности, всё время посвящён этой интуиции какой-то вот такой бесконечной, охватывающей всё тьмы, и весьма умному и талантливому человеку, который для меня совсем не является блестящим писателем, но как исследователь, как мыслитель, конечно, это человек очень серьёзный – Ивану Ефремову с его ощущениями звездолёта, который, наконец, выходит за грань вселенной. И он сталкивается с абсолютно другой тьмой. Не обычной тьмой звёздного неба, а тьмой другого качества. Звездолёт, кстати, называется «Тёмное пламя», если мне не изменяет память.

Вот, наконец, наука, выходящая в это рыцарственное качество, при котором она ощущает себя воином, сражающимся против какой-то невероятно мощной силы, воином, который воюет за спасение, а не просто за истину – вот эта новая наука становится не только производительной силой, она приобретает культурообразующее качество.

Катастрофа модерна обусловлена тем, что у модерна не было культурообразующей силы. Как только модерн разделил внутри себя всё на гносеологию, этику и эстетику, т.е. на истину, справедливость (право) и красоту, - как только модерн внутри себя разделил всё таким образом, он утратил культурообразующий огонь.

Не случайно в нашем языке есть слово «культ» и «культура». В ядре любой культуры находится метафизика.

Вот здесь ядро – а вот здесь гигантская оболочка.

Модерн прекрасно жил до тех пор, пока он мог в условиях этого остывания опираться на христианскую культуру, которая не исчезала вместе с отказом модерна от христианства, как системообразующей оси. Но потом вдруг оказалось, что культура остывает слишком быстро.

Модерн рухнул в бездну декаданса, в то, что потом и стало постмодерном.

Поскольку светского человека никуда деть невозможно, то весь вопрос не в том, чтобы воевать против светского человека, а в том, чтобы воевать за него, противопоставив человека светского и метафизического – и человеку светскому и лишённому метафизики.

Человек светский и лишённый метафизики – дитя модерна.

Человек светский, имеющий метафизику, - это уже не модерн.

Если наука преобразует самоё себя, оставаясь, разумеется, при этом наукой, если она вернёт себе синтетическую силу и сохранит при этом гносеологический потенциал, - вот такая новая наука начнёт процесс нового культуротворчества.

На сегодня очень слабыми и компрометирующими эту идею симптомами чего-то подобного является научная фантастика и всё прочее. Это жалкий лепет по отношению к тому, что должно быть в случае, если наука действительно всерьёз собирается обрести новую силу, свою метафизику, свою мистерию, свою полноту.

В этом качестве наука преодолеет эту дифференциацию на «истинное», которое не может быть «прекрасным» и «добрым»; на «доброе», которое не обязано быть «истинным» и «прекрасным»; и на «прекрасное», которое не обязано быть «истинным» и «добрым». Возникнет новый синтез.

Об этом синтезе мечтали всегда. Никогда наука внутри себя не теряла надежду на другую ипостась – на ту ипостась, которая вернёт ей синтетическую силу.

Но сейчас возникает новая возможность для всего этого.

Если в донаучном начале существовал миф, внутри которого как раз осуществлялся синтез прекрасного, справедливого и истинного, то потом всё это разошлось. И, возможно, сейчас оно сойдётся снова в новой точке, в точке новой научности. Вот тогда здесь возникнут новые шансы для человечества. В противном случае всё скатится к мифу, а значит к фашизму.

 

 

Вопрос не в том, чтобы скатиться сюда, вопрос в том, чтобы подняться в это новое качество. Если в это качество удастся подняться, то в ядре нового проекта будет находиться именно тот Сверхмодерн, который будет основан на метафизически обусловленной науке – на науке сверхнового времени. Тогда четвёртый проект возможен. Ибо сила проекта не в том, что он предлагает человечеству некие ответы на его – человечества – обычные вопросы. Ответы на обычные вопросы предлагают программы, концепции, теории, учения. Проект предлагает другое. Проект предлагает один-единственный ответ на какой-то супервызов, на какое-то суперобстоятельство. Он действительно меняет кардинально взгляд на всё сразу. И вот в этой своей новизне он начинает пересборку модели мира, пересборку человека, пересборку всего на свете.

В этом смысле постмодерн говорит о том, что всё это просто не нужно. И этого не может быть – он отказывается от метафизики, отказывается от подлинности, отказывается от человека, от всего.

Контрмодерн пытается вернуть человека к религии, причём, к религии, лишённой гуманистического потенциала.

Модерн цепляется за классический гуманизм и классического человека.

А сверхмодерн действительно грезит и о новом гуманизме, и о новом потенциале развития, и о новом огне метафизической страсти. И здесь он вполне протягивает руку религии.

И тогда осуществляется тот синтез, о котором грезили очень и очень многие – исчезает это противопоставление на кондовых атеистов и столь же кондовых верующих. Возникают возможности если не метафизического синтеза (что абсолютно необязательно), то, по крайней мере, метафизического диалога. И об этих возможностях, а также окончательных чертах четвёртого проекта, опирающегося на сверхмодерн, мы поговорим в следующих выпусках нашей программы.

 


Вверх
   29-07-2013 14:00
Отставка после зачистки// Прокурор Подмосковья подал рапорт об увольнении по внутриведомственным обстоятельствам [Коммерсант]
Эдварда Сноудена могут отправить в центр временного размещения за пределы Москвы [Коммерсант]
Roshen не получала официального уведомления о запрете поставок конфет в Россию [Коммерсант]
Германский промышленный концерн Siemens может отправить в отставку генерального директора Петера Лешера за четыре года до окончания срока действия его контракта. На днях Siemens вновь выпустил предупреждение о снижении прибыли, и это уже пятое предупреждение… [Коммерсант]
Главу Siemens могут отправить в отставку// Компания вновь выпустила предупреждение о снижении прибыли [Коммерсант]
Dollar under pressure as central bank meetings loom [Reuters]
EU's Ashton heads to Egypt for crisis talks [The Jerusalem Post]
Dollar slips as Japan stocks skid [The Sydney Morning Herald]
Something fishy going on as Putin claims massive pike catch [The Sydney Morning Herald]
Russian blogosphere not buying story of Putin's big fish catch [The Sydney Morning Herald]


Markets

 Курсы валют Курсы валют
US$ (ЦБ) (0,000)
EUR (ЦБ) (0,000)
РТС (0,000)