Социогенез Опции

[Ratan]

'Dok' date='20.5.2011, 1:20' post='70040']
Русская культура таки отвечала что есть и на том и держалась (строила свою альтернативную жизнь).

Судя по статистике посещений, ветка «социогенез» читается не многими. В этом нет драмы ни для меня, ни для ветки, но я хочу выразить признательность своим невидимым читателям. Я исхожу из того, что они заинтересованы в развитии темы, и эта мысль заставляет меня время от времени отодвигать набегающую текучку и возвращаться к нашему сюжету. Мы не разрешим всех жизненных вопросов, нам важен опыт подходов к их решению.
Марксистское обществоведение догматически исходило из первичности бытия. Под последним понималось хозяйственная, т.е. экономическая деятельность, хотя я вижу определенное различие в значении названных терминов. Уверенность в том, что бытие определяет сознание, делала излишним анализ действительных знаково-символических процессов программирования человеческого поведения. Исследования такого рода плохо вязались с опорным тезисом о первичности бытия. Неудивительно, что сугубо лингвистические исследования оказывались под пристальным вниманием если не само политбюро, то соответствующих идеологических органов. Можно, например, вспомнить и участие Сталина в работе над языкознанием. В результате сфера анализа культуры была отдана западной гуманитаристике. Ее опыт «вылавливали» и использовали лишь отдельные исследователи, и, хотя под догматической оболочкой столь же догматизированного марксизма шла работа по осмыслению западного опыта и развитию собственного, эта работа не была массовой и оказывала весьма ограниченное воздействие на мировоззренческие процессы. Однако полный отказ от наследия «проклятого советского прошлого» тоже чреват разными неожиданностями и неожиданными теоретическими поворотами.
Выявленная философской и культурной антропологией программирующая функция символов и смыслов, в пространстве которых живет сознание человека, формирующее его поступки, легко ведет к некой прагматической идее социальной инженерии, именно, что человеческое сообщество можно «собрать» на основе любых культурных смыслов, нужно только приложить организующие социальные усилия. Если есть элитное ядро, совершающее такое усилие, то можно в принципе сконструировать любой этнос на основе любой культурной матрицы, хотя, разумеется, действительность внесет свои ограничения, не разрушая самого принципа. В общем, появляются основания для «прогрессивной» концепции этногенеза, этакой разборки-сборки народа (этноса). Можно ли принять идею «разборки-сборки»? Заметим, что она отчасти отражает роль сознания (культурных программ) в становлении консолидированных сообществ (народов, этносов). Но неприемлемость ее в том, что идея «разборки-сборки» антиисторична, она замещает Историю конструктивизмом, социальной инженерией. Можно ли разобрать и собрать живой организм? Успехи современной хирургии могут давать основание для дискуссии. Но в историческом процессе действуют субъекты, которые могут жить, развиваться и умирать, в общем, могут или жить или умирать, но не разбираться-собираться. «Конструктивистская идея» заточена против эволюционизма, против Истории, но в пользу социальной инженерии, на основе которой социальная манипуляция заменит исторический процесс. Однако же возврат русских и России к своей идентичности может произойти только на основе истории, но никак не на основе процессов «сборки», хотя, конечно, ту или иную терапию, необходимую для возврата к своей идентичности, можно назвать «сборочной операцией». Но называть так не нужно, поскольку смысл процесса тем самыми искажается. Лечение есть лечение, а сборку оставим автопрому.
Эту направленность социальной инженерии против Истории можно увидеть на многих примерах. В частности, об этом писал Ф. Фукуяма в популярной когда-то статье о конце истории. Цитаты из его статьи: «Современный мир обнажает всю нищету материалистических идей экономического развития… И все же интеллектуальное влияние материализма таково, что ни одна из серьезных современных теорий экономического развития не принимает сознание и культуру всерьез, не видит, что это, в сущности, материнское лоно экономики». Право, можно подумать, что Фукуяма Соловьева читал. Но не в Соловьеве конечно дело, дело в Максе Вебере и его работе о «духе капитализма», на которую опирается Фукуяма. Но и здесь нельзя не отметить, что еще до Вебера в русской философии обсуждались культурные факторы экономики Булгаковым и Соловьевым. Конечно, М.Вебер от них независим, хотя может быть и читал. Но он шел своим путем, путем освоения западной истории. И еще цитата из Фукуямы: «С точки зрения идеалиста, человеческое общество может быть построено на любых произвольных принципах (!!!-Ratan), независимо от того, согласуются ли эти принципы с материальным миром. И на самом деле люди доказали, что способны выносить любые материальные невзгоды во имя идей, существующих исключительно в сфере духа, идет ли речь о священных коровах или о Святой Троице». Добавим к этому однако, что переносить материальные невзгоды люди готовы далеко не ради произвольных принципов. Ради сытости и комфорта свою жизнь никто отдать не спешит, и даже ограничить свои удовольствия не спешат, как показывает современная история.
Культурная и философская антропология должны как раз вскрыть те принципы, ради которых люди готовы переносить не только материальные лишения, но посвящать им свою жизнь без остатка и жертвовать ею во имя таких принципов. Такое поведение и есть выражение духовности, и если человек может быть пожирающей свиньей, то он может быть (не может, но является!) кем-то несравнимо более высоким, чем жрущее животное. Так что же присуще социально-культурной природе человека: жующее свинство или «звездное небо над головой»? Нет сомнения, что человечество жило и способно жить верой именно в это последнее, верой в то, что «все люди добры», в спасающую веру в добро и в солидарное человеческое начало как жизнеутверждающие принципы. Однако антропология должна дать не веру, а точное знание о том, какие принципы являются жизнеутверждающими и спасающими для человека, а тогда она даст и знание причин, по которым человек может превратиться в свинью. Кстати, у русской религиозной философии на это (превращение в скотину) простой ответ – отпадение от единства, от идеи всеобщего спасения, от идея слитной принадлежности к человечеству. Но ту же самую идею утверждала идеология советского периода в своей борьбе с эгоизмом индивида, с ее стремлением гармонизировать общественный и личный интерес, при котором общественное становится личным и наоборот. В этой связи есть постоянно всплывающая проблема: если русская история накопила большой опыт солидарных отношений и солидарных форм жизни, если она накопила большой опыт солидарного сознания, то почему этот опыт остается невостребованным? Нет сомнения, что опыт европейского, китайского или иного сознания должен быть освоен и осмыслен. Но где как не в русской истории и русской культуре искать принципы синтеза опыта своего и чужого? Нам ведь не «сборка» нужна, но терапия. Однако ситуация такова, что в постсоветский период внимание к русской культуре не только не возросло, но даже опустилось до уровня, близкого к нулю. Разного рода барское представление о России, встречающееся иногда у наших «почвенников», мало похоже на обращение к глубинам русской культуры. Это часто поверхностное эстетизированное описание «русского духа», не дотягивающее даже до бердяевской публицистики, не способствует терапии нашего сознания. Необходим заинтересованный, но объективный и в этом смысле беспристрастный анализ русской истории, необходимо не описательное, но аналитическое отношение к русскому народному сознанию, отвергнутому в конечном счете советской элитой и значительной частью советской интеллигенции. Отсутствие такого знания в прошлом, идеологическое давление марксизма, отчасти оправданное мобилизационным периодом советского развития вплоть до завершения восстановительного периода, не давало возможности обратиться к русской истории в свете тех задач, которые выдвинула на повестку дня мировая история. Тем более сегодня необходим «мобилизационный период» освоения русской истории и русского сознания и расширения своей истории до мировой (что бог задумал о России, как говори Соловьев) вместо бесконечных пересказов друг другу сочинений третьеразрядных западных мыслителей, столь популярное у наших философов и распространяющееся подобно заразной болезни. И такому осмыслению нужна теория, а не одна лишь фактология. Поиск теории – стратегическое направление и, прежде всего, построение научной антропологии, альтернативной западному индивидуализму, западной концепции атомарного человека, вброшенного в Большую Экономическую Систему. Разумеется, для этой работы необходимо осмысление «антропологического опыта» всего человечества. Теория социогенеза, она же и эволюционная культурно-деятельностная антропология есть один из подходов к поиску ответа на принципиальный вопрос, мучавший Достоевского: что есть Человек?

[Dok]

идея «разборки-сборки» антиисторична, она замещает Историю конструктивизмом, социальной инженерией

В какой мере марксизм был проявлением соц. инженерии есть вопрос открытый. По нему есть разные точки зрения (в т.ч. и весьма интересная мысль З.Бжезинского: марксизм – важная веха перехода от созерцательной философии к деятельностной). Интересно как-то сказал А.А. Проханов, если не ошибаюсь в док/фильме "Русская тайна", котор. был посвящен трагедии 1993 г. Там В.В. Кожинов немного выступал ("гуру" какой-то части нац.-патриот. оппозиции 90-х гг.), Проханов, Умалатова и др.
Проханов в совей страстной манере сказал, что советское общество было искусственно сконструированным (перекликается с знаменитым горьковским "инженеры человеческих душ"), а переестройка и постперестройка все порушила: рушатся классы, страты и т.д. - механизм рассыпается.
Та соц. инженерия, которая приходит с постмодерном (конструктивизм и деконструктивизм) – уже другая соц. инжененрия (уже не та, что построила посреди ХХ в. новое гос-во и новый народ, опершись при этом на смыслы, запрятанные в русской культуре). Постисторичная какая-то, гиперманипулятивная, мозаично-ошметошная (кусочная). Если горьковское "инженеры человеческих душ" должно было сказать, что человека надо тянуть высоко вверх, воспитывать, нравственно развивать, то уже у конструктивисткого подхода к соц. инженеии все иначе: человека никуда тянуть не надо - нужно использовать его пороки, "потолки" ("потолок памяти" и т.д.) и пределы в целях глобализации, продвиженя к многоэтажному человечеству. Это своеобразная абсолютизация макиавеллизма.

«Конструктивистская идея» заточена против эволюционизма, против Истории, но в пользу социальной инженерии, на основе которой социальная манипуляция заменит исторический процесс. Однако же возврат русских и России к своей идентичности может произойти только на основе истории, но никак не на основе процессов «сборки»

С этим я более чем согласен. Выводить страну из такого тупика – задача для политтехнологов непосильная, это задача, посильная только брахманам, «смыслократам», «культурократам»… Таким как Достоевский, Горький, Толстой…

[Ratan]

'Dok' date='31.5.2011, 22:10' post='73186']
Если горьковское "инженеры человеческих душ" должно было сказать, что человека надо тянуть высоко вверх, воспитывать, нравственно развивать, то уже у конструктивисткого подхода к соц. инженеии все иначе: человека никуда тянуть не надо - нужно использовать его пороки, "потолки" ("потолок памяти" и т.д.) и пределы в целях глобализации, продвиженя к многоэтажному человечеству. Это своеобразная абсолютизация макиавеллизма.

Которому нужно противостоять
Незавершенный разговор о социогенезе невольно перекликается с темой «антропологии и смысла». Это неизбежно, но выделение темы «социогенез» связано с подходами к построению теоретической модели (схемы) человеческого общества, совершенно необходимой рациональному сознанию, покинувшему православный (или иной) храм. Сегодня образованный человек, остающийся в пределах храма, ищет себе некой благодати, веры или просто психологической опоры для веры в добро. И это можно понять на уровне индивидуального сознания и индивидуальной психики. Но вера в бога уже не утешит рациональное научное сознание и не даст основания для социального действия. Социальное действие, совершаемое по чисто эмоциональной мотивации, всегда оказывается средством тех, кто рационально просчитывает социальные процессы (например, организаторов революций через социальные сети). Рациональное и осмысленное социально действие требует понимания социальной ситуации и ее закономерностей. Хотя, сказать по правде, то, что выдает сегодня наша школа, часто уже ни к какому сознанию не принадлежит, разве лишь к коллективному мышлению архаического родового общества, как не без основания заметил один из блогеров «Сути времени».
Сознание советского общества опиралось на эволюционистское представление, предложенное марксизмом. В этом представлении присутствует фундаментальное упрощение, предполагающее торжество бытия над сознанием. Эта «первичность бытия» торжествует сегодня в грязно-торгашеском виде, говоря словами Маркса, порождая социальное устройство, вступившее в конфликт с Историей. Для противостояние такому ходу событий человеку и человечеству необходима самоидентификационная модель, выделяющая его из остального живого мира и, в то же время, соединяющая с ним. Она должна быть опорой для понимания Истории, для обретения Истории вопреки манипулятивным попыткам устранения таковой. Для обретения истории вера в акт творения, изложенная в Библии, сегодня нас не удовлетворить не может, необходимо обращение к науке, которая предлагает на сегодня две версии. Одна – просвещенская версия «нативного человека» (он же атомарный индивид), которую по сути продолжает эксплуатировать западная идеология, хотя на уровне академической науки (культурной антропологии) она фактически отвергнута. Другая – эволюционная версия во всех ее возможных вариантах. Если марксистская теория убеждала нас в том, что «труд создал человека», то антропология может добавить здесь нечто важное. Для труда должна быть мотивация, которая связана с трудом по той причине, что труд есть условие жизни, есть средство ее поддержания и продолжения. Но если угасли мотивации к жизни, то угасают и мотивации к труду. Иначе говоря, сама по себе деятельность предполагает цель, как ответ на мотивацию и как путь ее реализацию. Предметная деятельность и связанная с ней рассудочная рациональность не дают нам объяснения мотивов Кассио, подбрасывающего платок, или мотивов Отелло, душащего Дездемону. Трудовые процессы не объясняют психическую жизнь человека. Объяснение последней следует искать в формах жизни, утвердившихся в ходе социогенеза. В общем, снова и снова: может ли теория социогенеза дать опору столь привлекательному тезису: основание всему начала нравственные.
Принимая предметную деятельность как основной фактор, запустивший социогенез, мы принимаем и необходимость культуры, или культурных программ поведения, на которые указывает К. Гирц. Точнее сказать, речь должна идти о культурных программах человеческой активности, синтезирующих поведение, которое невозможно исчерпать рассудочной рациональностью (с чем столкнулся в свое время М.Вебер), и рассудочное рационально организованное поведение. Поведение и деятельность не живут порознь и не реализуются порознь. Общее в предметно-преобразующей деятельности всех человеческих сообществ достаточно очевидно, но нам более важны культурные программы поведения, то общее для всех людей, что есть в этих программах. На поиске культурных универсалий останавливается К. Гирц, по сути отказываясь принять таковые. Но если они (универсалии) есть, то их поиск должен идти через ответ на вопрос: как формируются культурные программы и несут ли они в себе общее всечеловеческое начало, на существовании которого настаивал В.С. Соловьев и от признания которого отказывается упомянутый К. Гирц?
К. Гирц склонен думать, что культурные различия слишком велики, чтобы можно было найти некие универсалии, тем более, что каждое сообщество проходило свой исторический путь. Но развертывающийся во времени процесс самоутверждения человека на Земле показывает, что у всех культур есть общая глобальная судьба, что разные культуры находят точки соприкосновения, что разные культуры умеют угадывать человека в других сообществах и других культурах не только по признаку бипедии, сколь важному в эволюционном процессе рода Homo. Значит есть что-то общее во всех культурах, выражающее природу человека как культурно-биологического вида, точнее, как совокупности культурных подвидов одного вида или видов одного социокультурного рода, явившего себя в ходе социогенеза (это уже вопрос терминологии, может быть выбрана любая). И этим общим, характерным для всех культур, если с ними не произошло какого-то рокового заболевания, является их способность узнавать человека в других сообществах и относиться к нему как к человеку. Некая всеобщая человеческая мораль, вот что соединяет разные культуры и позволяет устанавливать то, что называют иногда диалогом. Но «диалог» в данном случае не точный термин. Продавец и покупатель могут вести диалог, но каким бывает этот диалог, хорошо знают колониальные народы. С термином «диалог» можно будет согласиться, если иметь в виду внутреннее взаимопонимание, общность переживания ценностей, пусть даже и явленных в разных культурных формах. Узнавание этих ценностей под культурной формой, способность находить взаимопонимание на этой основе, таким является «диалог культур» в истории, а не рациональный дискурс о тех или иных столь же рациональных проблемах. А эти общие для всех ценности по природе своей одни, это ценности нравственные, ценности общечеловеческой морали, иначе говоря, культурные геномы, являющиеся атрибутом человека как культурно-исторического вида. Везде и всегда разрушение моральных основ ведет к разрушению и гибели общества. Так что тезис о том, что всему начала нравственные, высказанный русским писателем, весьма и весьма оправдан историей. Отступление от этих ценностей разрушает человечество. Фашизм в форме нацизма был проявлением такого отступления. Так он и был назван силой черною, силой смерти. И тем, кто играет с ним сегодня, видимо уж очень не терпится в ад, но им в своем самомнении невозможно идти туда в меньшинстве, и они хотят утянуть с собой как можно больше, в идеале – всех.
В контексте социогенеза важно указать на процесс формирования в культурах этого общечеловеческого содержания, которое является проявлением общечеловеческой этики, ее основных ценностей, норм, ее основных табу на аморальное (античеловеческое) поведение. Основательные исследования на эту тему еще ждут своих антропологов и философов. Можно лишь контурно очертить логику этого процесса. Искусственные (культурные) нормы поведения индивида по необходимости должны содержать в себе две составляющие. С одной стороны, они обращены к межличностным (индивидуальным) отношениям членов сообщества. С другой стороны, люди всегда находятся внутри социальной структуры, и по этой причине образцы и нормы поведения должны отражать отношение к целому, отношение к сообществу, предписывающее такие принципы поведения, которые не только препятствуют разобщению сообщества, но и способствуют его устойчивости и его воспроизводству. Эти составляющие могут быть выделены как доминанты в тех или иных актах поведения, но они синтезированы в сознании индивидов и сообщества, точнее, в культурных программах поведения этих субъектов. Поддержание индивидуальных взаимоотношений в рамках человеческой этики и воспроизводство социума, прямо или косвенно поддерживающего этику человеческих и взаимоотношений, оказывается единой задачей. При всем многообразии социальных структур и структурирующих их культур в них всегда присутствует «культурный ген» (этика, мораль) единства человечества (всеединства) как культурно-видовое условие его существования. Совсем не обязательно, чтобы это обстоятельство всегда и везде было рационально осознано как некий принцип, как этого хотел В.С.Соловьев. В жизни многое совершается минуя когнитивную сферу рационального, совершается на уровне чувства, на уровне подсознания. Жизнь человека предстает как высшая форма жизни, что налагает на него определенную ответственность в эволюционном процессе. Эта ответственность за жизнь, непосредственно осязаемая на индивидуальном уровне, трансформируется в ответственность за жизнь своего сообщество, культуры, цивилизации, наконец, за жизнь всего человечества. Индивидуализм, противопоставляющий все личное окружающему миру и рассматривающий мир как поле и средство удовлетворения своих прихотей, похож на свинью под дубом из известной басни И.Крылова.
Смыслы, утверждающие жизнь, глубоки и входят в сознание, точнее – в психику, в различных формах. Они органически в эмоционально-психический мир человека и глубоко переживаются. Эти переживания обретают конкретные формы в рамках тех или иных культурных представлений, религиозное сознание – одна из них. Важно, что мир высших смыслов есть мир человеческой жизни, и происхождение этих смыслов, служащих опорой человеку и человеческим сообществам, может быть получено на основе эволюционных представлений, на основе рассмотрения социогнеза со всеми присущими ему особенностями. При посредстве такого знания человек может сознавать себя как планетарное и космическое существо и порывы к такому осознанию делались уже неоднократно и не только в философии русского космизма.
Социогенез включал и включает в себя биологические факторы эволюции. Формирование неокортекса есть, с одной стороны, физиологический факт, с другой стороны, формирование высших отделов мозга происходило в условиях социогенеза, главным образом ввиду знаково-символической активности, рожденной социогенезом. Здесь можно говорить о своеобразной геннокультурной коэволюции, в рамках которой человек приобретал новые биологические признаки, развивая те или иные органы тела. В конечном счете обращение к социогенезу дает некоторые принципиальные установки для самоидентификация человека в рамках земной и космической эволюции. Следует принять по меньшей мере следующее. Человек есть культурно-деятельное существо и его жизнь осуществляется в двух измерениях: а)предметно-деятельном, выражающемся в освоении природного мира (что и превращает человека в существо космическое), и б)в культурном, ответственном за поведение человека, за его мотивации и сопряженные с ними цели. Культура захватывает психический мир человека, ее ценности и мотивации укореняются через переживания, и переживание высших смыслов жизни и есть по сути переживание человеческой жизни, а не ее животного начала. Для регуляции животного поведения достаточно психических процессов возбуждения и торможения, описанных в психологии животных. Мир высших ценностей жизни человека (или просто ценностей жизни) выражен как мир ценностей моральных, этических, нравственных и т.п. Жизнь человека не может уклониться от них ни на индивидуальном, ни на общественном уровне. Общество в своем устройстве (в своих различных устройствах, ибо моральные основания не диктуют ни социальной структуры, ни характера производственной деятельности) реализует моральные принципы на конкретном и разнообразном материале исторического развития. Важно, что, как утверждал Соловьев, общество является коллективным органом делания добра, коллективным органом продления жизни, и общественный прогресс вполне может быть измерен прогрессом этическим, сочетающимся с прогрессом социально-деятельностным. Наконец, социогенетический подход позволяет по-новому понять то всеединство, о котором заботился Соловьев. Сегодня преодоление озверелого эгоизма социальных групп, стремящихся поставить под свой контроль глобальный процесс, является условием глобального выживания человечества. Поэтому, как уже говорилось, поиск форм солидарной культурны и солидарных форм жизни является сегодня актуальной задачей. Для нас этот поиск обращен прежде всего к русской культуре, ибо о спасении или гибели России идет сегодня речь. Но в мировой истории важен весь совокупный человеческий опыт солидарного сознания и солидарных отношений.

[Dok]

Для труда должна быть мотивация, которая связана с трудом по той причине, что труд есть условие жизни, есть средство ее поддержания и продолжения. Но если угасли мотивации к жизни, то угасают и мотивации к труду. Иначе говоря, сама по себе деятельность предполагает цель, как ответ на мотивацию и как путь ее реализацию. Предметная деятельность и связанная с ней рассудочная рациональность не дают нам объяснения мотивов Кассио, подбрасывающего платок, или мотивов Отелло, душащего Дездемону. Трудовые процессы не объясняют психическую жизнь человека. Объяснение последней следует искать в формах жизни, утвердившихся в ходе социогенеза. В общем, снова и снова: может ли теория социогенеза дать опору столь привлекательному тезису: основание всему начала нравственные.

Про труд очень правильно сказано. Первичность смысла деятельности над самой деятельностью. Смысл задает деятельность, вернее он существует до деятельности. Советская психология вокруг этого, по-моему, много крутилась. В том числе с презрением относясь к биологизаторским подходам к психологическому.
Не менее правильно (но более абстрактно для наблюдателя, не сведущего в некоторых философских тонкостях) сказано и про то, что предметная деятельность и связанный с ней рассудок, всего человека не раскрывают. То есть помимо рассудочного есть в человеке и надрассудочное (оно тоже рационально, но это уже иная рациональность, та, которая, возможно, в чем-то ближе к иррациональности, но все же является частью рациональности). Можно отнести это надрассудочное к разуму, к смыслу, в любом случае это все соотносится с тем, что основания всему начала нравственные.
Собственно говоря, славянофилы выступали не против Запада как такового, не против разума, а против узкорассудочного, примитивного понимания ratio, а, в конце-то концов, и человека. Здесь эта идея подтверждается. В этом смысле славянофилы и русская философия в общем и в целом были больше "грекофилы", чем "латинофилы", вели себя в большей мере от греческой традиции (в том числе и понимания ratio), нежели от латинской.
Смысл присутствует, должон присутствовать до деятельности (не может быть деятельность, лишенная смысла)... В этом плане антропологический взгляд, изучение социогенеза с антропологических позиций, не тождественных ни сегодняшнему либералоцентризму с его атомарным индивидом, то и дело максимизирующему полезность и эффективность гаджетов (миф про атомарный индивид), ни марксизму с его первичностию материального над духовным, важны. Ибо и индивидуало-атомаризму приходит конец (понятно, что он уже давно ничего нового не в состоянии сказать о человеке), и марксистское понимание первичности материального фактора (и того что труд создал человека) при всем уважении к марксизму и к его заслугам уже подустарело. Не марксизм даже, а ряд его важных положений (что-то в марксизме еще живее всех живых, и важнее, например борьба за Историю). Вернее, для экономики марксизм еще может быть актуален с представлением первичности материального, для физики (и то для обоих уже с большими оговорками), но не для философии и культурологии. Проблема человека встала в полный рост. Индивидуало-атомаризм и марксизм в своих наиболее примитивных формах (не все формы марксизма примитивны!) тут уже с проблемой осмысления не справятся, нужон именно что новый антропологический взгляд. Для русской же мысли он сколь новый, столь и старый, давно известный (но некоторыми нашими продвинутыми людьми незаслуженно забытый).

[Ratan]

Вместо заключения.
Что возмущает нас более всего в процессах современного мира, в том числе в геополитике? Не ошибусь, если скажу, что более всего возмущает аморализм Запада. Оказывается не так существенным, хорош или плох Каддафи, возмущение охватывает неприкрытая ложь и двуличие организованного зла, терзающего жертву, или лицемерно осуждающего тех или иных политиков в гаагском суде. Так ведь и вправду основание всему начала нравственные. Всегда попрание морали было тягчайшим деянием. Аморализм Рима создал предпосылку для становления христианства, утверждающего мораль всечеловеческого братства, всечеловеческого единства. Аморализм Запад побуждает нас к выстраиванию мировоззрения, отвергающего двуличный эгоизм золотого тельца и его политического режима. И с этими проблемами связана сегодня философская (она же культурная) антропология. Апостол Павел сказал, душа человеческая по природе своей христианка и стремится творить добро. Соглашаясь с этим, наука сегодняшнего дня должна дать антропологическую версию, согласующуюся с приматом нравственности, приматом морали, приматом делания добра для человека как культурно-биологического вида, населяющего планету. Добрый смысл жизни есть основание самой человеческой жизни. И в этой истине можно убедиться на пути эволюционном пути, на пути анализа социогенеза.
Когда утверждается приоритет морали для жизни человеческих сообществ, это утверждение кажется морализаторством, далеким от реальных дел. Кажется, морализаторство должно отступить перед конкретными задачам технического прогресса, перед проблемами экономики и банковского капитала. Хорошо, оставим морализирующие утверждения. Обратимся к понятиям нейтральным для самой морали, посмотрим на социогенез как некий естественный процесс. Этот естественный процесс совершается с живыми существами, его совершают живые существа. И тогда мы обращаемся к очевидному факту, что жизнедеятельность любых живых существ предстает как их поведение. В случае существ, живущих сообществами, это поведение особей внутри сообщества, а также организация и поведение самого сообщества. Так или иначе, жизнь осуществляется через поведенческие программы. И социогенетическая теория должна ответить на вопрос, как формируются программы поведения на культурной стадии развития и какие опорные пункты этих программы имеют универсальное всечеловеческое значение. И ответы на эти вопросы также достаточно очевидны. 1.Программы формируются посредством смысловых знаково-символических средств, которыми кодирована культура. Смыслы, проникающие в психику, организуют поведение человека. 2.Поведение должно обеспечивать сохранение и продление жизни культурных сообществ. Оно требует внутривидового сотрудничества, внутривидовой солидарности, в пределе - всечеловеческой солидарности или всеединства. И, стало быть, общество должно быть организованным деланием добра, как это представлял себе русский философ. Конечно, отдельные люди осуществляют индивидуальное поведение, направленное на сохранение жизни и развитие индивидов. Но оно осуществляется в этическом поле, задаваемом продлением жизни сообщества, ибо человеческий индивид не существует вне сообщества. Индивидуальная этика и этика, утверждаемая сообществом, должны соответствовать друг другу. Это соответствие броско и правильно выражено фразой: Стыдно благоденствовать, когда бедствует Отечество. Эгоизм, возведенный в принцип, враг совокупного делания добра, т.е. враг сохранения и продления человеческой жизни. Об этом и вопиет русская философия, об этом пытается теоретически рассуждать В.С. Соловьев, называя общество совокупным органом делания добра и различая субъективную нравственность и нравственные основания самого общества. Но тогда история и исторические культуры могут быть рассмотрены с этой этической точки зрения, т.е. с точки зрения способности сохранять и продлевать Жизнь в ее культурно-исторических формах. Разумеется, не ради выбраковки плохих и хороших культур и обществ, но ради понимания того, каким путем идет к своему утверждению основная максима человеческой жизни – внутривидовая человеческая солидарность и всечеловеческое единство. История может быть представлена как "естественный отбор" поведенческих программ, предлагаемых народами, и утверждение культур (поведенческих программ), спасающих, продлевающих и развивающих человеческую форму жизни. Взгляд на современную историю должен получить свои этические основания, опять же не для морализаторских и пассивных осуждений «плохих парней», а для понимания того, что сегодня борьба за мораль есть борьба за жизнь. И эта борьба как никогда в прошлом должна быть борьбой организованного добра против организованного зла, борьба Жизни и Смерти, которая никак не может ограничиваться морализаторским просветительством. Она требует такого же объединения людей, как объединялись первые христиане. Более того, эта позиция требует активных форм борьбы против организованного зла, определяя его именно как силу зла, угрожающую человечеству. Потому следует не только не смущаться этической оценкой истории и общественных процессов, но опираться на такую оценку как вскрывающую суть этой борьбы и ее перспективы.
Разумеется, человеческое поведение, иначе говоря, жизненные программы, осуществляется в естественно-искусственной среде, которую создает сам человек. Более того, общество предстает как сложная система, структурные элементы которой (социальные группы) представлены объединением индивидов. В историю входят все факторы жизни общества и его развития, и общество предстает как взаимодействие различных социальных групп по-разному участвующих в выполнении жизненной программы социума. Производство и технический прогресс предстает как фундаментальный фактор истории, поскольку организация ведения хозяйства в том или ином сообществе представляет собой воспроизводство материальных условия жизни развивающегося сообщества. И все это, все факторы жизни человеческого вида расположены в этическом поле и организуются этим этическим полем или, сказать мягче, организуются при участии этого этического поля. Гений М. Вебера в том, что он не только указал на это обстоятельство, но подверг его научному анализу. Хотя сам тезис об этической опосредованности экономики совершенно недвусмысленно высказан В.С. Соловьевым еще до теоретического рассмотрения роли протестантской трудовой этики для становления капитализма. И среди всей этой системной суммы исторических обстоятельств поведенческий вектор определяет конкретные социальные действия, так что поражение поведенческих программ в виде отказа от морали («только бизнес и ничего личного») имеет характер суицида, хотя бы и неосознанного. При таком поражении сознания никакие производительные силы не спасут, они просто разрушаются в ходе самоуничтожения. Невольно вспомнишь метафору бегущего домой муравьишки. Муравьишка с неиспорченной программой определяет свое положение и прокладывает траекторию движения при наличии многих препятствий. Испортим программу, и он не добежит до муравейника даже по гладкой дорожке.
Когда мы видим людей, неспособных осознавать социальную действительность, то есть резон поставить вопрос, что у них поражено, или иначе, почему поражено сознание, поражена рациональность? Ответ в том, что поражение основных моральных констант ломает адекватную оценку условий жизни, поскольку ломает само ощущение и понимание жизни. Рациональная структура, необходимая для прокладывания траектории, сломана, поскольку сломана этика. И восстановление рациональности должно начинаться с этики, а не с лекций по логике или удивления, почему они не понимают простых вещей. Не понимают, потому что у человеческих индивидов произошло повреждение поведенческих программ на фундаментальном уровне, на уровне основных человеческих ценностей, т.е. ценностей моральных. Человеческие особи со сломанными программами не способные найти путь «домой». И еще раз подчеркну, их восстановление возможно при условии реанимации нравственных оснований, моральных устоев жизни, а дается это только погружением в культуру, а не лекциями о морали. Неудивительно, что именно от культуры отчуждают людей в России и за рубежом, и это отчуждение ломает культурные инстинкты жизни, оставляя только инстинкты биологические, которые бессильны поддержать и продлить жизнь даже особи, а не только сообщества. Российские реформы образования ведут к отчуждению человека от культуры. Кстати, преследуемые математика и естественные науки существенная часть человеческой культуры, точнее, культуры мышления, которая не может сохраниться вне необходимых жизненных мотиваций. Тот или иной тип рациональности, о которой любят рассуждать в философии, есть всегда проекция культуры. Формирование жрущих свиней ведет к формированию соответствующей жрущей свинской рациональности. И нет никаких оснований ждать на таком этическом поле возрожденческих чудес.
Учит ли пониманию роли моральных оснований жизни концепция социогенеза? По моему учит….
Нравственное сознание позволяет человеку ощущать свою жизнь, поскольку соизмеряет ее с жизнью других людей и с Жизнью как глобальным и космическим феноменом. Сознание человеческого достоинства есть опора жизни индивида и сообщества, и оно есть опора истории, поскольку такое сознание неотделимо от принятия основных моральных констант. С этого должно начинаться «отречение от отречения», с проснувшегося чувства человеческого достоинства, заявленного словом и делом. Да, человек есть высшая форма жизни на земле, и этим на него возлагается ответственность за жизнь. Если же та или иная идеология или общественное устройство делают главной ценностью полное корыто, то они провозглашают отказ от Человека и его космической миссии хранителя и продолжателя жизни. В этой функции продления жизни в ее культурных формах сосредоточена вся «трансценденция» человека. Она в представлена в образах и понятиях, в мифах и в космологии прошлого и в научном сознании настоящего. Но чарующая прелесть всего этого мира образов культуры как раз в том, что они продолжают социогенез, продолжают человеческую жизнь. Отступление интеллектуального слоя СССР от основных советских ценностей, а как социальная группа этот слой проявил себя именно так, хотя в нем оставались «инакомыслящие», не сорвавшиеся в примитивную страсть к похлебке, не просто историческая ошибка. Это историческая вина, которую ему уже не искупить, поскольку отказ от советских ценностей неизбежно превращался в отказ от базовых человеческих ценностей как таковых. А последствия этой нравственной тупости должно исправить новое поколение вместе с теми, кто не поддался искушению вкусной похлебки, прикрываемому идеей «вхождения в мировую цивилизацию». А те, кто поддался… Есть у Н.В. Гоголя «страшный рассказ» под названием «Страшная месть», в котором мертвецы не знают покоя и грызут мертвеца. Возможно, это и есть трансцендентальная судьба тех, кто русскую идею променял на заморскую похлебку. Впрочем, и в европейской литературе в последнем круге ада, изображенного в «Божественной комедии», самой страшной по мысли Данте муке подвергается тот, кто предал доверившихся. Читают ли классику наши политики и властители дум? Едва ли… Впрочем, что нам до их душ. Пробуждение человеческого достоинства и называние мерзости мерзостью – первый шаг к продлению Жизни. И эволюционная теория также позволяет осознать это достоинство, вопреки по-своему удачному, но несправедливому анекдоту, рассказанному якобы С.М. Соловьевым и опубликованному его сыном. Я имею в виду разговор об эволюционной теории, в которой человеческое братство связывалось с происхождением человека от обезьяны. Не обезьяна и не обезьянья сущность делает человека солидарным и ведет к всеединству, но его культурно-историческая сущность. Эволюционная концепция этой сущности требует бережно отнестись ко всем культурным шагам и достижениям человечества, к истории его восхождения, соединяя все эти шаги в соответствующих формах сознании и переживания.

[Ratan]

'Ratan' date='30.8.2011, 5:55' post='88157']

Метафизика
Есть сюжет, постоянно всплывающий в «Сути времени», это сюжет о метафизике. Сам по себе сюжет многосторонний по той причине, что строго определения значения термина нет, есть коннотация смыслов (смысловых значений), соединяемая с этим термином. Причина в том, что предельные основания, о которых говорит метафизика (а такая постановка вопроса оправдана), могут быть помещены в Бытие, в сферу сознания или в ту или иную реальность, соединяющую обе названные. В истории философии отмечается, что термин появился в связи с изданием сочинений Аристотеля Андроником Родосским в 1 в. до н.э., издатель назвал так рассуждения Аристотеля о первоначалах (первопричинах) сущего. Эти первоначала суть первые причины, действующие в Космосе, с которым в античном мировоззрении человек органически связан, он есть его часть, его продолжение. Недаром же Демокрит различал макрокосм и микрокосм как некие подобные друг другу реальности. Поэтому в аристотелевской философии метафизические начала имеют бытийственный характер, их обсуждение есть обсуждение природы Бытия, и в таком своем значении метафизика предстает как онтология, т.е. учение о Бытии в философском понимании этого термина.
Со времен Андроника Родосского за термином «метафизика» - при всем многообразии конкретных метафизических конструкций - закрепился именно этот «бытийственный признак», т.е. претензия метафизики раскрывать предельные основания (первопричины) бытия, его структуру и формы его проявления. Считалось, что метафизика тем самым вскрывает то трансцендентное, что есть в подобных формах, получающих соответственно наименование трансцендентальных, т.е. несущих в себе трансцендентное начало. И всякий разговор о метафизическом есть разговор о трансцендентном, т.е. о чем-то сущностном, не очевидном, но имеющим фундаментальное значение первоначал или предельных оснований. Это оказывается инвариантным смыслом термина. Однако сами эти начала и сфера, в которой они усматриваются, могут быть различными. Когда позитивизм выдвинул лозунг «долой метафизику», то он имел в виду именно это традиционное значение термина, т.е. претензию философии умозрительно раскрывать сущностные начала действительности. Экспериментальная наука, понимавшая под действительностью природно-телесную реальность, не могла согласиться с метафизической претензией философии на постижение природы. До определенной грани позитивизм был прав в своей претензии к философии как умозрительному суждению о первопричинах в природной реальности, и даже имел некоторые основания для своего юродствования в адрес философии природы Г. Гегеля. Неправ он был в другом, в том, что решил отрицать метафизику как таковую, отрицать всякое представление о вне опытном, не телесно-чувственном, что может иметь место в сознании. Между тем, еще до возникновения позитивизма И. Кант заявил об априорных (трансцендентальных) и, стало быть метафизических основаниях познания. Отвергнув метафизику как учение о Бытии, И.Кант фактически признал ее в новом качестве, именно, как метафизику сознания. В рационализме Р. Декарта метафизика сознания (врожденные идеи) и метафизика бытия соединены существованием бога и его креационистским актом, т.е. актом создания Космоса. Кант отрицает метафизику Бытия как объекта познания (вещь в себе), но вводит трансцендентность через сферу сознания, как бы замещая онтологические доказательства бытия бога Фомы Аквинского на доказательство гносеологическое (нет познания без трансцендентных, т.е. метафизических, начал), на что обращает внимание собеседников искушенный Воланд в романе М.Булгакова. Но как решить вопрос о метафизических началах познания (сознания) без обращения к объективной (трансперсональной, например) реальности сознания? Сделать это практически невозможно, и рационализм Э. Гуссерля, желавшего сделать философию строгой наукой, обращается к онтологии сознания и (самое удивительное для рациональной «научной» философии) к иррациональной процедуре феноменологического созерцания, к феноменологическому эпохе. Позитивизм и его продолжение в виде аналитической философии также вынуждены искать трансцендентальные основания логики, поскольку происхождение логики нельзя объяснить эмпирически.
В общем, принятие тех или иных внеэмпирических представлений (постулатов, принципов картины мира и т.п.) неизбежно для человеческого мышления, и в этом смысле метафизика всегда сопровождает человеческое сознание и, тем самым, человеческую жизнь. Вопрос лишь о том, какая метафизика и в каких формах присутствует в нашем сознании и в нашей жизни. Или мифологическая и гностическая метафизика (поскольку гностицизм всегда близок языческому сознанию и его мистическим образам), или рациональная метафизика монотеизма (прежде всего жизнеутверждающая метафизика христианства), или новые мифы новой науки, трансцендентализм сознания и априоризм этики (как у И.Канта), или метафизика человека? Скорее всего «метафизика человека» (постижение его культурно-исторической сущности) и есть необходимое для нас сегодня, поскольку антропологический поворот сознания, начавшийся еще в эпоху Возрождения, представляется необратимым. Да и короткий век развития русской философии тяготел именно к этой проблематике, поставленной как в рациональной форме, так и в гностических исканиях серебряного века.
Может возникнуть вопрос, почему тема метафизики всплывает в ветке «социогенез»? Автор этих строк может дать следующий ответ. Метафизика как поиск предельных оснований есть сугубо человеческое явление, точнее, явление человеческого сознания. Поэтому сам феномен метафизики может получить объяснение через процесс становления мышления и сознания, а становление сознания есть продукт социогенеза. Тема метафизики должна и может быть раскрыта через тему человека, которому почему-то нужны предельные основания. И здесь необходимо поставить два вопроса: 1.Почему такие основания нужны человеку и, 2.Какие именно основания (какая метафизика) нужны ему в исторической перспективе. И начать нужно с первого вопроса.
В ходе обсуждения социогенеза, начавшегося утверждением предметной деятельности как эволюционно нового способа утверждения гоминидного сообщества в природном мире, было указано и на те принципиальные изменение в жизни сообщества, к которым привела сообщество ассимиляция деятельности. Рождаются символы как обозначения смыслов, программирующих поведения индивидов и сообществ. Рождается культура, представленная не только образцами, средствами и продуктами предметной (хозяйственной) деятельности, но представленная смыслами и символами, выполняющими указанную функцию. Рождение мира смыслов и значений и есть по сути процесс рождения сознания и мышления. Эволюционно основой для его рождения явилась высокая степень развития психики, эмоциональной активности, эмоциональной памяти и т.п. Психика включается в процесс запечатления смыслов, который на первых стадиях развития мог быть только эмоциональным и аффективным, обеспечиваемым восприятием символов. Рождение слов, естественного языка и других знаковых средств явилось одновременно рождением когнитивной (рациональной) сферы, в которой становится возможным работать со значениями и смыслами по правилам логики, навязанными самими объектами действия, т.е. свойствами смысловой сферы. Неудивительно, что логика (как наука) родилась в вербальной культуре древних греков. Когнитивная и аффективная сфера психики, сфера мышления и сфера эмоционального запечатления и переживания смыслов развиваются, поддерживая друг друга. В общем, все это сфера высшей психики, которую сегодня разграничивают на сознание и подсознание (бессознательное). Психика человека непосредственно направляет поведение человека, но она направляет теми средствами, которые создала культура, именно, совокупностью смысловых средств, пережитых и осознанных на уровне сообщества и на уровне индивида. Взаимодействие когнитивной и бессознательной (несознаваемой, лучше сказать) сфер человеческой психики сопровождает социогенез, культурную эволюцию человека, его культурный онтогенез, т.е. развитие в человеческом сообществе. Поддержание программ и поддержание способности индивида усваивать и развивать эти программы, поскольку они изменяются только самими индивидами через мысль рациональную или через образ, воздействующий эмоционально, является постоянной и неотменяемой задачей культуры и общества. По этой причине в развивающемся обществе всегда должны сохраняться возможности и условия для развития личности, для ее развития на разных социальных этажах, сопрягающегося в самовоспроизводящуюся общественную жизнь. В коммунистическом идеале это общество представлялось как такое, усилия которого направлены на всестороннее развитие личности. И различные модели развития, предложенные исторически разными культурами, должны были оставлять определенное социальное поле возможностей для развития индивида на всех этажах социальной лестницы. Кстати, современный капитализм, называемый также постмодерном, просто истребляет эту возможность, в то время как капитализм прошлого оставлял небольшие щели для ряда социальных групп.
Но нам важно следующее. Культура, взятая со стороны комплекса образующих ее смыслов, всегда системно организована. Можно указать на некоторые особенности ее организации и развития, идущие от ее генезиса, от тех эволюционных оснований, на которые она опирается, к каковым, в частности, относятся принципы организации психики человека, включающей когнитивный и эмоционально-аффективный уровни. О двух сторонах дела. 1.Есть определенные механизмы становления и коррекции смыслов, принятых культурой. Конечно, речь должна идти прежде всего об экзистенциальных смыслах, но пока оставим в стороне такие тонкие разграничения. Если смыслы управляют поведением (программируют поведение), то в рамках эволюционного подхода уместен вопрос, что сначала? Или появившийся смысл формирует новое поведение или новое поведение «свертывается», кодируется новыми смыслами? Для диалектически тренированного ума здесь нет проблемы. Имеют место оба направления движения, но, естественно, в динамике противоположностей. Здесь в принципе такая же диалектика как в развитии предметной активности человека. Преследуя определенные конкретные цели, человек создает новые ситуации и новые технические средства, которые не могли быть приняты во внимание в начале движения. Подобным образом социальная жизнь непрерывно рождает новые формы поведения, новые формы адаптации к социальной среде, возникающие так сказать «естественным образом». Но сам этот процесс совершается в наличном смысловом поле, определяющем мотивации социального поведения, и лишь процесс осознания поведения или включение его в традицию требует модификации смыслового поля или его отдельных компонентов. Так или иначе, общественная жизнь рождает новое поведение и новые смыслы. В критических фазах развития этот процесс предстает как качественное обновление совокупности доминантных смыслов. Сам процесс предстает как появление новых идей, новых верований, новых установок сознания, принимаемых обществом через конфликт, могущий принимать очень острые формы. Примером может служить Реформация в Европе. Но и в этих случаях новые революционирующие сознание смыслы не падают с неба. Они появляются (выдвигаются людьми) и принимаются в силу того, что социальная почва подготовлена, что есть база для новых экзистенциальных установок, что новые принципы поведения проросли в социальной среде в тех или иных социальных группах которые борются за их утверждение. Понятно, что новое поведение связано с определенными социальными интересами, оно может не выражать их напрямую, но оказывается одним из условий их реализации.
Вся совокупность смыслов, программирующих поведение людей и, тем самым, программирующих их социальные мотивации и формы выражения тех или иных мотиваций, принимает системную организацию уже на первых этапах развития общества и сознания. Ядро такой системы, представленное архетипическими смыслами, представляет собой своеобразный генетический код, защищаемый культурными и иными социальными средствами. Приняв это, мы можем обратиться к вопросу системной организации культурных смыслов. Смыслы, образующие ядро системы и направляющие поведение ее индивидов, должны быть на что-то оперты. Эти смыслы имеют этические значение, они направляют поведение, они дают ему главные принципиальные ориентиры. И такой опорой не может быть воля отдельных лиц или отдельных групп. Культура опирает свои смыслы на представление о реальности (а реальность может быть различной, как уже указано в начале сообщения), задающей образ самого индивида и необходимость принятия им соответствующих ценностных ориентиров. На ранних стадиях развития такую трансцендентную реальность задавал миф. Человек родового общества жил в мифе так, как мы живем в природе, конструкты мифа и реальность для него неразличимы. Чем сакральнее миф, тем глубже он посвящает в реальность… Далее можно прослеживать эволюцию в организации сознания, исследовать разные философские системы, сознавая, что исследуешь тонкую сферу человеческого сознания, его метафизические конструкты, на которые опирается культура. Вопрос лишь в том, как трансформируется это метафизическое ядро в ходе развития человека, в каких формах оно представляется ему на разных этапах развития. В общем-то, наверное, можно ограничиться тремя основными типами этого метафизического ядра: мифология, трансформирующаяся в язычество (или сама являющаяся язычеством, это уже терминологические тонкости); религиозная вера и религиозный миф творения; рациональное сознание с рациональной метафизикой, представленное по преимуществу философией, сопрягающейся в ряде случаев либо с наукой, либо с религией, либо даже с конструктами мифологического сознания. Можно сказать, что в этом трехмерном мире выстраиваются структуры сознания и может оказаться, что та или иная «координата» может принимать нулевые значения. И в этом контексте можно анализировать возможные типы метафизики (предельных оснований) нынешнего дня.

[Ratan]

'Ratan' date='12.12.2011, 15:13' post='99336']

Еще раз о некоторых основаниях «метафизики». Ее главное основание – системная организация смыслов, программирующих поведение индивидов и жизнь социума как целого. Видовые генетические программы, формирующие поведение животных, замещены в культурном сообществе на смысловые культурные программы, и последние имею свою структуру, свой способ организации и функционирования. Нам важно еще раз повторить здесь следующее. В системной организации культурных программ есть свои «предельные основания», т.е. такие смыслы, которые определяют культурное (культурно-историческое) лицо сообщества, некие смысловые архетипы, аффективное усвоение которых позволяет говорить о коллективном бессознательном, психическом складе людей в этом сообществе, личностном начале и т.п. И еще раз отмечу – доминантная функция смысловых структур заключена в том, чтобы определять этос сообщества. Чтобы не распространяться на эту тему (об этом уже шла речь в других постингах), отмечу, что структура сообщества выстраивает не по этическим принципам, но и не независимо от них. Оседлое земледелие на алаунском плоскогорье или строительство судов и плавание по средиземному морю утвердились не в силу этических принципов. Есть своя логика развития предметной (хозяйственной) деятельности, и правота К.Маркса в том, что он указал на ее роль в истории. Но отношения людей в сообществе (в том числе производственные) реализуются в «этическом поле» и это этическое поле выстраивается в соответствии с генеральными культурными смыслами, утвердившимися в «метафизике» сообщества. И нетрудно сообразить, что этическая и социальная действительность, складывающаяся в ходе разделения общества на социальные группы и их взаимодействия, не нейтральны друг по отношению к другу. Люди хотят реализация определенной этики в той или иной социальной среде, хотят взаимного их соответствия.
Итак, вернемся к вопросу о формах организации сознания, принимающих определенные этические основания. Как уже было отмечено, эволюционно первой такой формой можно считать мифологическое сознание, опуская предшествующие формы фетишизма и анимизма, не имевшие скорее всего системной организации. Меду тем, мифическое сознание уже системно организовано. Эта организация может стоять довольно далеко от когнитивных форм, подчиненных двоичной логике. Л. Леви-Брюль блестяще описал расхождение между рационально-рассудочной логикой предметного действия, характерной для аборигенов, которых он наблюдал в полевых условиях, и «логикой» их поведения, неспособной подчиняться никаким силлогизмам. Логика поведения определялась системой мифических образов, далеких от двоичного порядка аристотелевской дедукции. Но это не создавало проблем для самих аборигенов, проблемы скорее возникали у европейцев, не понимавших «логики» поведения человека родового общества. Мифические образы для аборигена – не образы, но сама реальность. Не стану здесь погружаться в природу и тайны мифического сознания. Отмечу лишь, что именно образы реальности, точнее, мистические существа, живущие в этих образах и в самой реальности, определяют социальное поведение людей, т.е. их отношении друг к другу, к родовому сообществу и к природе, в которую погружена их жизнь. Определяют не во всем, но в главном: в понимании жизни и отношении друг к другу.
Но такой тип сознания не вечен, точнее, он не вечен как доминирующий тип. Социогенез сопровождается рационализацией поведения, которая не совпадает, разумеется, с рассудочностью рационального целесообразного практического действия. Важно, что социальное поведение становится осмысленным и рациональным, т.е. способным осознавать свои мотивы и цели. Более того, социальное действие, т.е. действие, связывающее человека и общественную организацию, не может не быть рациональным по форме, даже если его мотивы иррациональны. Поэтому неизбежна перестройка сознания, обеспечивающая необходимый уровень рационализации, и такая перестройка отражает совершающееся общественное развитие, усложнение социальной системы и ее функционирования.
В мифическом сознании основные фундаментальные смыслы привязаны к картине мира. Поэтому нет ничего удивительного в том, что предварительная систематизация мифа, рационализирующая мифологические повествования, замещается новой картиной мира. У древних греков систематизатором мифологии выступил Гесиод, а первым представителем рациональной «метафизики» - Фалес из Милета.
Становление философии, которая и внесла в конечном счете термин «метафизика», само по себе есть процесс увлекательный и исторически ответственный. Но развивать эту тему здесь невозможно, можно только указать на системные изменения в структуре сознания, которые связаны с названным процессом. Внешне это изменение заключается в замещении мифологически образной картины мира с ее мистическим колоритом на картину мира рациональную. В античной культуре этот тренд назван «от мифа к Логосу». Действительно, движение к рациональным формам сознания в античной культуре выражено наиболее полно и наиболее ярко. Но этот вектор доминирует и в процессе рождения восточной философии, сохранившей внутри себя рационализированную начинку мифического сознания прошлого. Нам важно следующее: рациональная (философская) картина мира есть признак нового состояния культуры, для которого характерно рациональное оправдание фундаментальных смыслов и фундаментальных мотиваций поведения, поскольку речь идет у нас именно о смыслах, детерминирующих поведение. На примере античной философии это выглядит следующим образом. Философия, дающая новую картину мира (все из воды) есть картина мира рациональная. И стало быть и человек, вписанный в этот космос (превращенное первоначало), также есть рациональное существо, осознающее свои мотивации. Он далеко не всегда управляет своими мотивами, последние сами могут держать его в своем плену. Но даже драматическое следование сильным мотивациям не избавляет античного человека (и человека в любой другой культуре) от осознания своего поведения и от его оценки. По сути это есть рождение личностного сознания, и В.С. Соловьев решительно прав, связывая становление философии со становлением личности. Разумеется, философская картина мира сама по себе не определяет характер мотиваций, они заданы культурными смыслами. Философская картина мира дает определенную опору таким смыслам, причем не картиной мира как таковой, но образом человека в этой картине мире. В античной философии человек есть рациональное существо, действующее в космосе. Логос (слово, мысль, закон) пронизывает космос, и человек может быть в согласии с космосом и самими собой через Логос, через мысль. Это не сказано прямо как назидание, но это мирочувствование задается картиной мира, вписанной в культуру. Кстати, картина мира всегда вписана в культуру и только так выполняет указанную функцию. Вписанность в культуру задается не физической картинкой, не описанием явлений, а именно ее метафизическим, т.е. умопостигаемым содержанием. Нельзя пощупать платоновский эйдос. К нему можно только взойти сознанием, наученным (через математику, например) к улавливанию всеобщего, составляющего сущность рода. Таков же по сути путь соединения с Космосом в буддизме, подобным образом и этика Конфуция (воля Неба, дао, посылаемое Небом) входит в сознание людей. Есть в картине мира философии нечто трансцендентное, умопостигаемое и характер этого умопостигаемого органически связан с мироощущением и обоснованием фундаментальных этических смыслов. Вновь и вновь – мир и человек и ответ на вопрос, что есть человек – в этом назначение того, что мы здесь назвали бы метафизикой.
И здесь очень важный вопрос. Если то или иное мировоззрение что-то хочет сказать человеку о нем самом, то оно скажет о жизни и смерти. О том, что есть жизнь человека и что есть его смерть, и какие внешние факторы связаны с жизнь и смертью. Что вовне (в космосе) способствует жизни и что ее отнимает или как-то умаляет. Одно и то же жизнь и смерть, сказал Фалес. Он этим не хотел умалить жизнь, он сказал, что жизнь и смерть есть преходящие состояния Космоса, и. стало быть, Космос безразличен к человеку. А тогда человек устраивается сам, и вся этика сократических школ ищет приемлемый смысл жизни. Может ли быть им наслаждение, приемлема ли точка рения гедонизма? Основная парадигма рождающейся греческой натурфилософии не утверждает гедонизма, но и ничего ему возразить не может. Ген гедонизма глубоко спрятан в этой культуре и может оживать при благоприятных условиях. Хотя возникает и другая сократо-платоновская линия, видящая назначение человека в постижении Истины, с которой соразмеряется жизнь. Но однозначного ответа в греческой культуре нет. Поле гедонизма и индивидуализма открыто, и римляне, заразившиеся греческим образованием и греческими удовольствиями, прошли этот путь до гибельного конца.
Однако рождение рационального сознания не могло отменить психического феномена запечатления глубинных мотиваций человеческого поведения, которые не рождаются рациональной логикой, а всего лишь оправдываются ею. Язычество, уходящее по мере укрепления рациональных форм сознания, замещалось религиозной верой монотеизма, вполне совместимой с пирамидой рациональности. Но это уже другой тип «метафизики», другой тип обозначения последних оснований. И не будем забывать, что жизнь и смерть есть последние основания, о которых размышляет человек. Что есть жизнь, понимаемая не в чисто биотическом, но именно в этическом смысле? Что есть смысл жизни? На этот вопрос начинают отвечать человеческим сообществам мировые религии, поскольку философия все-таки дело городских интеллектуалов, а они составляют малую толику населения.

[Ratan]

'Ratan' date='25.12.2011, 17:22' post='100374']

Религиозное сознание и гностицизм.
Разумеется, здесь не ставится цель полного и системного анализа религиозного сознания. Речь идет только о его «метафизической функции» в рассматриваемом нами смысле. Опять-таки, религиозное сознание многообразно по форме и конкретному его содержанию, так что правильнее будет говорить о структурных особенностях монотеистических религий. Что изменилось в сознании с их утверждением и какие «последние основания» они предлагают человеку?
Начнем с их функциональной роли. Если языческие верования есть верования родовые или племенные, то новое религиозное сознание перешагивает эти границы (строго говоря, речь идет о христианстве). В нем начинает фигурировать человек вселенский. Может быть это сильно сказано (человек вселенский), но этим подчеркивается принципиальное отличие мирочувствования человека мировой религии от мирочувствования, ограниченного тесными родовыми рамками. Правда, здесь есть некоторое исключение, в частности иудаизм, давший начало монотеизму, остался скорее верой избранного народа. Этого требует основная библейская догма, а толкования этой избранности были разными, в том числе и злонамеренными, и разбор этой дискуссии не предмет нашей темы.
Русское общество приняло христианство (добровольно или насильственно, теперь значения не имеет). В утверждавшемся христианстве важнее всего его этика: все люди братья, вот краткое выражение этой этики. Христиане объединяются именно как люди, как сострадающие друг другу, как солидарные в этом сострадании. У всех один вселенский отец, у всех одна вселенская судьба. Вся догматика христианства есть образная и рациональная опора этому чувству человеческой солидарности, и можно не сомневаться, что не идея единого бога породила названное солидаристское чувство, но наоборот: потребность в таком чувстве, глубинная потребность человеческого общежития нашла себе религиозную форму выражения. Канонические Евангелия дают картину подвижнического подвига Христа. И чего он хотел более всего? Он хотел передать людям это чувство человеческого единения в противовес разъедающим общество эгоизму, индивидуализму и гедонизму. Как могла быть достигнута такая цель? Рациональной доктриной мироздания? Так на этом пути греческая философия уже сделал все, что можно было сделать в тех условиях, но объединительной этики она не принесла. Метафизическая картина мира, выстраиваемая философским интеллектуалами, сама по себе такого объединения не несет. Другое дело, когда хотят такого объединения, когда эта мотивация проникает в мирочувствование людей, становится ведущим или даже доминантным мотивом. Тогда ищут соответствующих рациональных или иных аргументов. В то далекое время (исторически не очень далекое) возможен был лишь один путь, дать людям нового бога, дать им новую веру. И этот бог, это могущественное существо должно было быть одновременно существом добрым и любящим своих чад. Вот основная этическая идея, вокруг которой развертывается проповедь Христа, выступающего как сын бога и использующий для такого выступления иудейскую эсхатологию и ожидание мессии.
Как всякая этическая доктрина христианство должно сказать нечто фундаментально важное о человеке и о его отношении к жизни и смерти, иначе говоря, об основных мотивациях и о смысле жизни. Трансцендентальная (метафизическая) реальность в христианстве – жизнь вечная, жизнь после смерти. Она обретается праведной жизнью на земле, именно, верой в единого бога, любящего людей, и любовью к людям. Нет больше той любви, как если кто отдаст жизнь свою за друзей своих, говорит Иисус в момент истины накануне ареста и последующей неизбежной мучительной казни. И вновь отметим, что новая этика и новая вера входят в сознание людей не через теории (физические или метафизические), но через деяния людей. На суде у Каиафы Иисус помогает обвинителям тем, что в ответ на вопрос первосвященника называет себя сыном бога. Иначе он поступить не мог, а других обвинений, кроме такого «богохульства», синедрион найти не мог. Его путь предрешен, добровольная жертва должна состояться, все приготовлено и даже преодолена столь понятное по-человечески минута слабости в гефсиманском саду.
Культурно-историческая суть процесса становления христианства представляется здесь в том, что для части человечества того времени, объединенной в рамках греко-римской цивилизации, становится остро необходимой новая этика, новое понимание человека и человеческих отношений. И христианство дает ее путем, который был, наверное, единствен возможен, т.е. Через жертвенный подвиг проповедника, утверждающего эту этику через утверждение новой веры в единого бога всех людей, бога доброго и любящего этих людей. А далее, раряду с расширяющейся проповедью веры, начинается работа рационального сознания, соединяющего веру с рациональным сознанием, с соответствующим образованием и т.п. Апологеты обсуждают отношение Веры и Разума, и эта тема пройдет через все средневековое европейское сознание. Нужно будет примирить рациональное сознание и жизнеутверждающую веру христианства, ибо христианство ведет путем жизни, а не смерти. Его мистицизм, понимаемый как мистицизм откровения, носит просветленный характер, соединяющийся с разумом, но оставляющий место для чуда веры, ибо вера немыслима без чуда. Чудо – оплот и защита веры, преграда от разъедающего рационализма рассудочного ума. Христианство модифицировалось в соответствии с характером культуры, с характером культурных архетипов народов, принимавших веру. В этом контексте требуется всегда специальное рассмотрение судьбы религиозной веры в истории народов, в частности, судьбы христианства в России и христианской церкви как организации в судьбе России. Но русский человек, принявший христианство и приходящий на новое месте прежде всего ставил церковь. Этим он утверждал свою человеческую идентификацию, этический всечеловеческий кодекс, которым он руководствуется. И этот кодекс провозглашал его вера в христианского бога и человеческий подвиг Иисуса из Назарета. Прославление этого подвига, литургия, посвященная ему, представали одновременно как некий обряд посвящения и причащения этому этосу. Кстати, жизнь священна в христианстве, христианский бог дает жизнь всему. Это высший дар, который не может быть оспорен индивидом. Жизнь в страдании, но жизнь! Только жизнь, уступка же смерти есть слабость духа и отступление от основных этических заповедей веры.
Но всякая форма сознания имеет свои исторические границы. Новые формы жизни требуют и новых форм закрепления этических начал в обществе. В Европе такая временная граница прочерчена так называемым Возрождением и Просвещением, несшим новое мирочувствование, новое понимание человека, новое понимание ценности и смысла жизни. Это было наступлением исторически адекватной ступени развития рационального сознания, по-своему потеснившее религиозную веру. Но прежде чем обратиться к этой новой волне рационализма, нельзя не сказать о гностицизме и гностических ересях, сопровождавших и сопровождающих эпоху христианской веры. Никто не говорит и не пишет о гностицизме мифологического (языческого) сознания, поскольку оно вообще не дает оснований для такой постановки вопроса. Гностицизм, и это отмечено историками, есть культурное явление, сопровождающее христианство, его веру и его этику. Прямо или косвенно, но он всегда оказывался направленным против христианства, имея тем самым соответствующую «точку отсчета» для своего возникновения, и время от времени находил себе соответствующую социальную базу. Идеи гностицизма питало не только уходящее язычество, но также иудаизм, не принявший христианского проповедника и его учение. Если руководствоваться этими представлениями, то придется принять, что свои образы и понятия гностицизм должен был черпать из языческой культуры прошлого, привлекая мифологию язычества или вообще весь его «метафизический арсенал». Отчасти это было сопрот